В Танжере Она жила в захудалом отеле. Это было несерьезно. Понятие «своё» было здесь растяжимым еще со времен интерзоны – когда Танжер был под управлением от трёх до семи европейских государств. В таком хаосе город запестрил всеми национальностями старушки Европы. А еще толпы африканцев и арабов. Это был хаос, отголоски которого были слышны до сих пор. Поэтому лачугу я нашёл нам без труда. Обычная местная лачуга. Дверь, окна, содержимое. Без прикрас. Насчет летнего душа, который я уже упоминал выше – вот кто был самым главным героем окрестностей, заслуживающим медаль за стойкость.. Его бедные ржавые дряхлые трубы видели, наверное, ещё те времена, когда этот город был международной зоной. Каждый раз, поворачивая пару кранов (я так и не разобрался, какой из них был с горячей, а какой с холодной водой), слушаешь около минуты глухое бульканье, кашлянье, урчание из самых глубин местной канализации, потом видишь, как душевые трубы охватывает легкая дрожь, утробное урчание усиливается, и сильный поток воды льется на тебя, неожиданно мягко обволакивая тело. За время нашего пребывания этот душ ни разу не ломался. Это было чудом света местного масштаба.
Единственная проблема с душем возникала тогда, когда искупаться хотела Она. Прыткие мелкие мальчишки несколько раз на неделе пытались пробраться на задний двор и подглядеть за местной «chica española10». Поэтому у меня в это время под рукой была корзина с различным хламом, который не жалко было выкинуть в окно. Чаще всего там лежала Её обувь. Я сидел за рабочим столом и периодически выглядывал в окно. Если видел, что мальчишки идут на полусогнутых ногах сюда, смотря во все стороны, то с радостным криком начинал кидать всё содержимое корзины в незваных гостей. Обычно они разбегались сразу. Иногда попадались храбрецы, гордо стоявшие в полный рост. Именно они получали от меня больше всех. Когда Она возвращалась из душа, то я рассказывал Ей о своих геройствах. Её это забавляло, Она даже прощала мне то, что я кидался Ее обувью, но с оговоркой: «Соберешь сам». Она была замечательной. А я был драконом, охраняющим принцессу.
А город всё продолжал петь свою мятежную песнь:
Te uniras a nuestra causa
ven y lucha junto a mi
tras esta barricada
hay un mañana que vivir
Si somos esclavos o libres
depende de ti11
– Ну, хочешь, полежи на пляже. Но это без меня.
– Да ладно тебе, не будь букой. Все мы любим солнце и океан.
Она в оранжевом купальнике и набедренной полупрозрачной повязке, желтых сланцах и с большой пляжной сумкой на плече пыталась вытянуть меня из дома, вцепившись в мою руку. Я же в ночном халате завис с йогуртом в свободной от нее руке перед открытым холодильником и разговаривал с Ней, стараясь особо не смотреть на Её грудь, которая постоянно подпрыгивала из-за Ее активных телодвижений.
– Я не люблю местную жару и местное море. Оно тут грязное, и вообще я не люблю места, в которых люди ходят в полуголом виде.
– Пошлиии, пошлиии со мнооой, – несмотря на Ее усилия, я твердо стоял на ногах, и у Неё не получалось меня сдвинуть. – Выйди на свет безбожный, ну же….
– Нет.
– Надо уметь расслабляться.
– Иди, расслабься.
– Бука! – крикнула Она, отпустила мою руку, схватила йогурт из свободной руки и быстро выбежала на улицу.
– Вообще-то это последний! – крикнул я вслед убегающим сланцам в оранжевом купальнике, чтобы они точно в ближайшее время сюда не вернулись.
Я постоял ещё минуту, смотря на входную дверь, ухмыльнулся, достал другую пачку йогурта из холодильника и пошёл за своё рабочее место. По дороге включил радио, стоявшее на развалинах комода с вещами прежних владельцев (радиоприемник тоже был их). Взял с того же комода бокал с чаем, который я заварил минут пять назад, но так и не донёс до стола, и стопку чистых листов бумаги. Местная радиостанция говорила на незнакомом мне языке, но зато ставила мировую музыку. В ней всё было красиво и бестолково, одним словом – понятно. Она ненавидела, когда я включал эту радиостанцию с этой музыкой. Но сейчас было всё равно. Стол, тоже оставшийся от прежних хозяев (думаю, единственное, что достанется от новых хозяев этому месту – это негативная аура; устанут чистить её), скрипел, стоило хоть немного надавить на него. Скрип тоже не нравился ей. Но сейчас всё равно (через месяц я всё-таки сменил стол).
Я с удовольствием съел йогурт, выбросил стаканчик в мусорку под столом. Облизал ложку и положил в дальний угол стола. Отхлебнул чай. Пора писать. Следующие несколько часов прошли в тишине и скрипе, и только один раз человек извне нарушил мой покой: это был марокканский мальчишка из окрестной шпаны, который, увидев приоткрытую дверь, решил посмотреть, нет ли чего ценного. Он аккуратно зашёл в лачугу, стал озираться по сторонам; его руки были готовы хватать.
– Аmigo! – громко крикнул я из своего рабочего угла.
Смуглый мальчишка дёрнулся, с испугом посмотрел на меня, промямлил что-то на своём языке и быстро выскочил за дверь.
