Движимая чувством вины и беспокойством, она, не вешая пальто на гостевой вешалке, скинув сапоги, побежала на второй этаж мимо Лены, поливающей цветок на подоконнике. А наш поэт в это время был далеко-далеко отсюда.
«Иногда так грустно прощаться с листом, который только что дописал. Он так хорошо написан, даже расположение слов – пустые места – всё прекрасно. Ничего добавлять не надо. Но мысль идёт дальше, нужно писать новый лист, а старый откладывать. И вроде бы вот он, совсем рядом, но принимаясь за новый, разрываешь тонкую связь со старым.
Не сможешь писать – придется смеяться. Наверное, дело в том, что я не знаю как закончить это предложение. Но это незнание не помогло мне его не закончить. Точка всё-таки была поставлена. Такая жизнь, безрадостная жизнь
предложений
пытающихся
выйти
за рамки
самих себя.
И точка в конце.
Закрываю глаза и вижу полет птицы. Моментально переношу его на бумагу. Возможно, смогу услышать её крик в небесах. Слышен ли крик сбитого пилота? Быть может, Экзюпери до сих пор кричит в вышине, но его заглушает море? Крики людей также похожи между собой, как крики чаек. Если мы даже услышим, то поймем ли, что это голос того самого француза?
Пугают ли звуки пролетающего самолета лес?
Пугают ли звуки пролетающего самолета?
Все мы предложения в одном большом тексте».
В этот момент в его кабинет вбежала Маша. Зарёв даже подскочил на месте: сначала от неожиданности, а потом от осознания, что его подруга была беременна. Но в следующую секунду она подошла к столу, пальто выпрямилось по ее фигуре, и Коля вздохнул с облегчением: показалось.
– Как ты?
Она наклонилась к нему и запустила руку в его густые каштановые волосы с медным отливом.
– У тебя новая прическа?
– Так, времени не было, просто в хвост собрала, – и она поцеловала его в лоб.
Николай принял поцелуй и улыбнулся:
– Здравствуй, Маша, не ожидал.
– Сама от себя не ожидала.
Она сняла пальто, и началась дружеская беседа.
Кравец долго рассказывала про своего бывшего ухажера в столице, у которого жила и постоянно от него уходила. Он ее использовал, а потом провожал до двери всеми проклятиями. Она в слезах ходила по городу, но каждый раз под утро возвращалась, как она говорила, «унижаться». А если она всё же решалась дойти пешком до сестры, живущей на другом конце города, то просил прощения, чем растапливал ее наивное девичье сердце. И так раз за разом. «Я ему была не интересна, он говорил, что я ему не нужна, а потом как-то раз сказал, что вроде нужна. И тут я запуталась окончательно».
В конце концов, Зарёв на это сказал ей только одно слово:
– Дура.
И был удивлен, когда она обиделась. И только убедительная аргументация про то, что уважающие себя люди не позволяют обращаться так с собой, что она вела себя как собачка, привязанная к хозяину, и такие отношения ненормальны и губительны и прочее, прочее, прочее, помогли вернуть ее расположение. Однако дурой она себя так и не признала. Впрочем, не в этом было дело.
– Цвет меня вчера подвозил до новой квартиры и сказал, что был у тебя.
– Да. Предлагал сотрудничество, виляя всем, чем можно, а под конец спросил про Сирень, мол, «Как давно я ее видел?». Как будто он не знает. Тут я уже стерпеть не мог.
– Может, тебе пора забыть её?
Зарёв стиснул зубы. Воспитанный на сказочных историях про одну любовь на всю жизнь, он, пережив школу, сохранил свой чистый и непорочный идеализм. Именно это и привело его в тот блистательный вечер к Сирени. Всё было как в лучших романах столетия: не влюбиться невозможно. А потом падение.
– Сложно всё это, – вздохнул он, сбрасывая напряжение.
– Это точно… Знаешь, я только сейчас поняла, что лучшим временем в моей жизни было детство, – Маша перестала улыбаться, смотрела куда-то далеко-далеко в решетчатое окно. – Кружки, школа, бабушка и дедушка рядом, сестра еще с нами, Чаппи, «кузнечик» на гитаре, все разделяют мои интересы, хвалят за увлечения…
– Моменты детства, что остались позади,
Я все равно слышу вас,
Моменты детства.
Мне так здорово,
Мне так весело,
Если долго думать о вас,
То покажется, что я счастлив.
Это и есть послание от того ребенка,
Которым был я?
Маша взяла его руку и всхлипнула, с благодарностью смотря на друга.
После шести вечера Ёжик вернулся в редакцию. Его встретил расписанный коридор в свете сияющих ламп.
На стене большими буквами было написано: «HELP! 1965», а под надписью – четыре хорошо знакомые фигуры в синих дождевиках с расставленными руками. Вот лицо Леннона, а рядом его стихи в несколько столбцов. Рядом со строчкой «Nothing to kill or die for» стояла дата – 08.12.1980. Чуть подальше огромные сочные губы с высунутым языком – знак роллингов. После них стену захватывают непонятные линии, разноцветные пятна, вихри, очертания таинственных городов и размытые человеческие фигуры. Хотя, человеческие ли?
На потолке сельская идиллия: зелёные поля, заходящее солнце, нежно-розовые облака, деревушка вдалеке и проселочная дорога, по которой бредет стадо коров. Ярослав слышал, что где-то тут еще были подрисованы пара хоббитов, несущих кольцо в Ородруин, но он до сих пор еще не нашел их.
