Все эти долгие четыре года, прошедшие с их последней встречи, они то переписывались, признаваясь друг другу в самых высоких чувствах, планируя очередную встречу, которую судьба-проказница непременно сделает невозможной из-за цепей, связывающих влюбленных на своих местах, и высоких границ, возведенных между их городами, то тяжело расходились, утопая под тяжестью вины, обиды, самобичевания и увесистых осколков разбитых надежд. Сирень так долго не могла, не могла жить не чувствуя рядом того, кого любила. Это ее мучило, и каждый раз она в слезах взмахивала рукой и обрубала нити, что связывали их. Но потом всё равно возвращалась обратно.
А Николай любил её и боялся этого. Он смотрел на себя в зеркало и боялся в один чудесный день увидеть вместо себя Джея Гэтсби.
– Дурак ты, Коля, – серьезно сказала Маша.
– Я знаю.
Он посмотрел на звезды. У него была привычка постоянно смотреть вверх, на небо, будто в постоянных поисках чего-то или кого-то.
– А ты, – обратился он к Ёжику, – Дурак?
Ярослав хмыкнул и с оскалом сказал:
– Еще какой, ещё какой. Дурак, что в войну верил, а потом она пришла на наши влюбленные головы.
– Ты же из Прибалтики.
– В Риге я оканчивал старшую школу, а большую часть жизни прожил гораздо южнее.
– Хочешь об этом рассказать?
– Да.
Неожиданная перемена произошла в малыше Ёжике: голос его стал тяжел и гремуч как якорные цепи. В темноте казалось, что и лицо огрубело: плавные черты лица стали угловатыми и вызывающими.
– Когда я узнал о бомбардировках своего родного города, я сразу же бросил всё, сложил в чемодан свои вещи и побежал на станцию. Меня, 16-летнего, сбежавшего из своего учебного заведения, досматривали на каждой станции, проверяли документы – искали уклонистов и шпионов. В поезде со мной несколько станций ехал молодой парень, по документам – гражданин соседней страны. И на одной из станций нас повели в здание вокзала на очередную проверку. И его раскрыли, не был он никаким заграничным гостем. Не знаю, зачем он поехал по железной дороге, но с его национальностью лучше было бы бежать пешком и в направлении границы. Его арестовали, он начал пинаться, кричать, и эти толстые старые солдаты, новобранцы болезненного вида, обычные тыловые солдаты, скрежеща зубами повалили его и стали бить. Сначала кулаками и ногами, потом прикладами. Он сначала стонал, но быстро замолк. Всё это время офицер с покрасневшим глазом, сидя к ним спиной, преспокойно проверял мои документы. Потом положил их передо мной и сказал:
– Всё в порядке, хорошего пути.
Я напрягся и медленно взял документы, боясь выдать свою дрожь, быстро развернулся и пошел прочь, удаляясь от пыхтения солдат и гулких ударов. Они били его с таким наслаждением.
Мне потом еще сестренка рассказывала, как у них в школе, 2 класс, учительница на прогулке поставила перед всем классом девочку, которая тоже не подходила по происхождению нашей стране, – они так говорили. Девочка с первого класса была с ними вместе. Но учительница объяснила им, какая она нехорошая, и что из-за нее на войне гибнут отцы и сыны отечества. И приказала её побить, наказать. И дети били. Думаю, что когда разошлись, делали это не с меньшим удовольствием, чем те солдаты. И это было всего лишь несколько лет назад.
Но я доехал до родного города. До войны у нас над зданием вокзала была красивая стеклянная крыша. Теперь её не было, одни осколки, оставшиеся по углам рам. И очень пусто. Летом, когда отсюда отправлялись первые полки, полгорода собралось, чтобы их проводить. На мосту над путями было не протолкнуться, все перроны забиты людьми, играет оркестр, цветы, слезы, флажки… А теперь там были лишь одни серые стены и кучи мусора. И фланг над вокзалом разорван напополам.
Я пешком добрался до своей улицы, попутно наблюдая, как изменился город. Многие любимые магазины были разбиты, заколочены, брошены. Периодически попадались воронки на дорогах, недалеко от вокзала стоял искореженный почерневший троллейбус. Разрушения встречались везде. Я дошел до своего дома и увидел руины, покрытые белым ровным слоем строительной пыли. Меня колотило всего, я дошел до соседей и постучался. Они открыли дверь и с испугом посмотрели на меня.
– А что ты тут делаешь?
Я молча показал им на свой дом. Они кивнули и пригласили меня на чай. Оказалось, что моя семья спешно уехала к родственникам на север и выслала мне письмо и деньги, я должен был получить их в школе. Через несколько дней после их отъезда начались бомбардировки. Сегодня был первый день, когда они стихли, город просыпался. В их гостиной я заметил часы из нашего дома. Соседи растащили всё ценное.
