Я решил немедленно ехать к семье, но перед этим встретился со Сьюзен, моей первой и на тот момент действующей любовью. И… Магия любви как-то сама собой испарилась, стоило ей открыть рот. Она стала говорить про войну, про победу в ней, про национальных врагов, которых надо истреблять, про добро и про мир, которые настанут, когда всё закончится. На каникулах мы часто про это говорили, но теперь… Я просто почувствовал отвращение ко всему этому, я хотел сбежать отсюда как можно быстрее и жить нормальной жизнью. Что я и сделал. Так я попал в Прибалтику, потом переехал сюда. Но я до сих пор вспоминаю того парня на вокзале. Думаю, его тогда убили. Сложно думать о любви, когда перед глазами столько крови и разрушений.
Ярослав замолчал. Девушки вжались в спинку скамейки и не знали, что сказать. Для них это было слишком страшно.
– Ты должен это рассказать, – раздался голос Зарёва. – Люди должны знать про это.
– Спасибо, – подавленно ответил Ёжик.
– Не спасибо, а готовься. Я устрою тебе вечер в «О, Рама!». И ты расскажешь им всё.
– Что? Да зачем… Тем более в таком месте…
– Как раз там, где надо.
Через арку двора прошёл человек, быстро пересек двор, даже не заметив друзей. Он встал у домофона, нажал цифры, но ничего не произошло. Дернул дверь, и она открылась. Зашёл в парадную и через несколько минут вышел, набирая что-то в телефоне.
– Антон! – крикнула Маша.
Цвет поднял голову.
– Мы здесь!
– Поразительное зрение в темноте, – прокомментировал Зарёв.
Антон подошел к скамейке, начал что-то говорить, но Николай его прервал:
– Ни слова о работе, – он протянул бутылку лимонада. – Садись, мы тут как раз смотрим на звезды.
Цвет несколько раз перекатился с пятки на носок, напряженно думая, а потом взял бутылку и сел рядом с Колей.
– Как жизнь, дружище?
– Без света просто восхитительно, – усмехнувшись, ответил Антон.
Вот бы тот вечер не кончался.
Весь наш мир – разбитые сердца. Оглянитесь. Великие творцы никогда бы не создали свои шедевры без боли в глубине. Архитекторы не проектировали бы зданий, люди бы не выезжали на шашлыки, не создавали новые модели телефонов, они бы никогда не вышли из пещер, если бы не потеряли кого-то или что-то. Каждая вещь в этом мире – напоминание о ране на сердце, об осколке, которого не хватает. Звезды… Они ведь тоже были раньше чем-то большим, огромным, сияющим как тысячи Млечных Путей. Тогда не было ни добра, ни зла. Не были сложены песни, а души… Души парили и были безграничны в свободе и смехе своём. Они были кровью для того сердца из звёзд, его жизнью. Но почему, почему теперь мы видим лишь сотни звёзд, зная, что за ними ещё миллиард. Что разбило этот мир на осколки, которые падают, падают на нас, нещадно режут, задевая самое ценное. Наш мир – это разбитые сердца. Это слёзы, самые горькие, те, что внутри. Наш мир – это звёздное небо. Тёмный, холодный, с яркими огоньками теплящейся надежды, разбросанными по вечному мраку. Наш мир – это крик о помощи. Помощи разбитым сердцам.
Зарёв не разбрасывался словами: уже вечером следующего дня Малыш Ёжик сидел на сцене «О, Рама!» и рассказывал про войну глазами девятиклассника. Зарёв был вдохновлен. Истории людей его всегда вдохновляли. Истории про страдания и несчастья. Какая-то частичка его души моментально реагировала на это, требуя справедливости, пытаясь дать исцеление. Возможно, сам себе он представлялся в роли спасителя, идущего без оружия и с ясным ликом навстречу всем бедам этого мира. Должен же кто-то проявить сострадание и простить врагов своих?
Зажатый поначалу Ёжик уже в середине рассказа повысил голос и, сам того не замечая, активно жестикулировал свободной рукой. На его глазах выступили слёзы, но голос не дрогнул: вновь зазвучали цепи, режущие сердца слушателей своей пронзительностью и искренностью. Гости ресторана замерли. Они не ожидали, что в их любимой и мирной «О, Раме!» вдруг заговорят об ужасах войны. Кто быстро ушёл, кто-то пересел в дальний зал, некоторые пытались сделать вид, что ничего не происходит. Мало кто от начала и до конца смотрел на выступающего. Это было действительно тяжело. А к месту ли? Этот город и его жители не видели войны уже много лет, память о последней для многих исказилась, стала чем-то вроде таблицы умножения на стене – делом привычным и отшлифованным, а у молодого поколения не вызывала никаких эмоций: надо – так отпразднуем. В этом уголке мира и сытого покоя речь Ярослава Ёжа была уколом самолюбию и образу жизни его обитателей. Необходимым уколом, как считал Зарёв.
Когда выступление закончилось, то было встречено жидкими аплодисментами 5-7 человек. Николай отвернулся и посмотрел в окно под потолком. В нём был виден кусочек серого неба. Внезапно из глубины кафе раздалось громкое хлопанье, которое стремительно приближалось. Поэт повернулся на звук: из второго зала вышли официанты и повара «О, Рамы!», которые наполнили помещение громоподобными овациями. Посетители кафе уже не могли остаться в стороне и присоединились к этому. Ёжик заулыбался:
– Спасибо, спасибо…
Слез со стула и поклонился.
