Ярослав перевел взгляд наверх, на Зарёва в этих серых лучах жизни, бьющих со всех сторон. Серый цвет не нужно понимать буквально. Узнайте его историю и поразитесь, сколько в этом оттенке цветов. В сером есть всё. Это универсальный цвет жизни, несущий в себе нашу великую печаль жизни, умеющий радоваться солнцу на заре и становящийся светлее от теплых прикосновений. И в этих лучах Николай был великолепен. Это было его призвание, его крест, который он поднимал, раз за разом вдохновляя нас.
Я нарисую чёрные шахматы,
Без твоей любви,
Без твоих огней,
Чёрные, как иней души моей.
Я нарисую чёрные шахматы,
Позабуду прошлые дни,
Уйду в сторону, как и ты,
А потом пойму: мы одни…
Так уж устроены мы…
Я нарисую чёрные шахматы,
Забытые мною в гранитной тени,
Я нарисую чёрные шахматы,
Чёрные до первой зари…
Сегодня после двух с половиной лет осады был взят Мадрид. Небо над Испанией прояснилось.
Сегодня Японская Императорская армия овладела Нанкином.
Сегодня Киев был оставлен врагу. Фронт разбит.
Сегодня мятеж в Варшаве был окончательно подавлен.
Сегодня Эль-Кувейт был полностью оккупирован силами союзников.
Сегодня танки вошли в Ригу.
Сегодня при посредничестве ООН завершилась кровопролитная осада Сараево.
Сегодня пал Сайгон. Война окончена.
Минут через двадцать после начала концерта приехали милиционеры. Офицер поднялся на крышу и терпеливо дождался окончания песни.
– Здравствуйте. Соседи жалуются на шум, – сказал он Зарёву, стоя в чердачных дверях.
– Сильно жалуются, товарищ?
Милиционер криво ухмыльнулся и скрестил руки на груди:
– Достаточно для того, чтобы спеть сейчас последнюю песню.
– Это милосердие?
Офицер с улыбкой промолчал и добавил:
– А спойте ту про рыжеволосую. Мы с женой любим эту песню.
Николай подмигнул и обратился к собравшимся:
– Последняя песня посвящается всем нам. Одиноким душам, что ищут свет и тепло. И даже не подозревающим, насколько они прекрасны в каждом мгновении своём.
Толпа радостно зааплодировала. Цвет взял акустическую гитару и со словами «уходить, так чтоб за душу взяло» ударил по струнам.
Лена подсела к Ёжику, чтобы отдышаться. Малыш улыбнулся и, показав на крышу, мечтательно сказал:
– Правда, он лучший?
Лена посмотрела наверх.
Я влюбляюсь в тебя раз за разом,
Только увидев твои рыжие волосы,
Я влюбляюсь в тебя раз за разом,
Видя твою добрую душу,
Раз за разом, раз за разом,
Я влюбляюсь в тебя, я влюбляюсь в тебя,
Каждый день, каждый день,
Я гуляю в одиночестве,
Год за годом, день за днём,
Я просто влюбляюсь в тебя.
Раз за разом, год за годом…
– Да, – не отрывая взгляда, прошептала она. – Лучший.
– Не дайте им вновь распять Христа! – крикнул Зарёв на прощание и скрылся вместе со всеми.
Аплодисменты, аплодисменты и радостные крики. Это было возвращение. Лена посмотрела по сторонам и увидела Кирилла Златоусцева, стоящего под руку со своей женой. В тот миг они выглядели счастливыми.
А ещё будут осенние дожди. Серое небо растянулось над городом на долгие-долгие годы. Всё промокнет, даже самые недоступные казематы наполняться водой. А когда дождь остановится, чтобы передохнуть, то неспешные шаги будут слышны в маленьком и дремучем саду за фонтанным домом. Большой рыжий кот уже не будет обращать на них внимание. Он сядет посреди дорожек и будет чистить свою пушистую шерсть. Когда-то здесь жила Ахматова… Это перестаёт впечатлять во время прогулки по саду. Ты поднимаешь голову и видишь высокие дома, окружающие это клочок земли со всех сторон, ты слышишь гул неспящих улиц. Да, это всё есть, но оно размыто. И руки не дотягиваются, чтобы схватить их.
Допив чай, я поставил бокал на ободранный журнальный столик и в задумчивости произнес:
– А тебе снятся чужие женщины?
– В смысле? – встрепенулся Гумбольт, оторвав взгляд от книги.
– Ну, такие, которых ты никогда не видел и не знаешь. Но во сне они играют важную роль.
Мы сидели в красных креслах у окна напротив входной двери, и в вышине потрескавшихся потолков этот вопрос из-за своей неожиданности и туманного значения разразился устойчивым громовым эхо. Но меня это действительно беспокоило. Я внезапно вспомнил, что Она мне снилась и до нашего знакомства.
Гумбольт наморщил лоб и через минуту ответил, повернувшись ко мне:
– Ну, вообще-то, да.
– Чудно, назовем это… мужским.
Она шла по направлению к площади, и вспоминала, как приехала пару дней назад в этот город. Это было бегство. Подавленность, бессилие. Серость.
