Зарёв одобрительно покачал головой: они были на верном пути.
А в четверг сама эпоха подтолкнула их идти дальше.
О смерти почетного члена союза литераторов А. С. Николай узнал только когда приехал в редакцию. Он думал о том большом количестве материала для выпуска, которым они еще не занимались. Надо было полностью посвятить себя работе. Но стоило войти в дверь, к нему сразу же подбежала Лена и протянула газету. Она выглядела бледной, мимики на лице не было, не считая взволнованных глаз, перескакивающих с него на газету и обратно. Зарёв взял газету и прочитал первую полосу. Хотел что-то сказать, но не стал, лишь немного высунул язык и прижал его зубами.
Писатель А. С. родился почти семьдесят лет назад. Талантливый и способный, он уже в юношеские годы становится редактором областной партийной газеты, а окончив университет, быстро входит в высшие инстанции советской цензуры. Увидев запретительную кухню изнутри, молодой человек понимает, насколько она глупа и безжалостна, и начинает свою знаменитую протестную борьбу сначала с цензурой, а потом и со всей партией. Он посвятил борьбе за права человека, гласности и прозрачности власти всю жизнь, несколько раз будучи объявленным партией врагом страны номер один, отправляясь в ссылки и не имея никакой возможности публиковаться. В новой стране его приняли и возвеличили: он стал одним из символов крушения режима. До самого последнего вздоха А. С. продолжал заниматься правозащитной деятельностью, за день до своей смерти он выступал на заседании Государственной Думы, где раскритиковал современное несменяемое правительство и зачитал своё видение реформ всех ветвей власти, чем вызвал осуждение большинства депутатов.
– Сейчас во всех городах происходят мирные забастовки, везде тиражируется его последняя речь. Если верить новостям, люди возводят целые мемориалы памяти А. С. А президент и администрация молчат в такой день, могли бы и сказать хотя бы пару формальных фраз, – стоя у окна, рассказала Лена.
– Мы не будем делать газету на этой неделе.
– Что? – она повернулась к столу, за которым сидел Зарёв в пальто.
– Мы распечатаем официальный некролог и напишем, что в знак траура наша газета присоединяется к мирным забастовкам. Это будет правильно.
– Ну, не знаю… – Лена скрестила руки на груди и начала прохаживаться по комнате.
Они не услышали, как в коридоре хлопнула входная дверь.
– Поговорить надо, – раздался внезапный знакомый голос.
Николай повернулся и увидел знакомые длинные волосы и куртку с подкладкой.
– Предлагаешь прогуляться?
– Не до Рубинштейна, конечно, но прогуляться стоит, – ответил Цвет.
Зарёв виновато посмотрел на Лену:
– Ну, мы пойдем… Сама понимаешь.
Она кивнула.
Друзья вышли на улицу и направились к Таврическому парку.
– А на Рубинштейна сходить стоит, давно там не были, – сказал поэт, смотря на солнце, выглядывающее из облаков.
– Да кто ж спорит…
Золотая осень… Успей насладиться, пока ветер не сорвал.
А ведь красиво, когда над тобой шумят столетние дубы. Поднимешь голову – солнце сливается с листвой в ослепительный желтый ковер, тускнеющий к краям. И высота этих величественных деревьев поражала, вселяла благоговейный трепет перед своей застарелой мощью. Весь Таврический на ветру оглашался хором тысяч листьев – в это время года листья могут только петь. И чем ближе зима, тем печальнее и тише становится их хор – ряды неумолимо редеют, пока, наконец, не заскрипят голые ветви в тоске своей.
– Я им предлагал тут установить памятник или хотя бы памятный камень Пекуринену.
– Это тот финн, который отказался воевать и за него вступился Эйнштейн? – с пренебрежением спросил Цвет.
– И которого в итоге забили прикладом за то, что он отказался надевать форму и убивать других.
– Ну да, у нас же свои вояки есть, которым только назови врага.
Они сидели на лавке перед гладью пруда. В ней отражался дворец, стоящий на том берегу. Без малейших искажений, придумок – как в зеркале.
– Что скажешь про А.С.? – спросил Антон.
– У меня дома лежит экземпляр его мемуаров.
– Великие люди непременно должны сами задокументировать свою жизнь во всех подробностях. Это их обязанность.
– Как-то сдавленно говоришь.
– Да день сегодня к другому не располагает. Слышал про забастовки?
– Да, Лена рассказала.
– К слову об этом. А если без обид, то как сейчас с Сиренью?
– Пфф… – Зарёв подумал, вертя в руках телефон. – Разочарование. Наверное, в первую очередь именно это.
– Грустно. Знаешь, а ведь я тебе дал ее адрес и номер. Ты думал, что было бы, не позвони ты тогда?
– Да, думал. Возможно, всё было бы гораздо лучше. Так я себя утешаю.
– Хватит уже страдальцем быть. Это приятно, но это тебя убьет. Посмотри, как Лена на тебя смотрит. И как ты на нее.
– Да ладно тебе.
– Просто варианты, просто варианты. «Готов ли ты отдать свою любовь другому человеку, чтобы спасти его?» Вот она готова, в отличие от некоторых, я уверен.
– Вечно ты коверкаешь мои вопросы.
– А как иначе тебя вернуть к жизни?
Коля улыбнулся и посмотрел на друга:
– Да, пора возвращаться. Эта неделя, она как-то захватила меня, приподняла, напомнила о важном.
– Мир?
– Мир.
