…Вечерний город, солнце село, заря прошла, огни улиц тускло освещают небо. На небольшой площади танцуют балет. Что-то из французской школы. Люди смотрят, тишина, лишь небольшой оркестр играет на потрепанных инструментах, слушаясь дирижера-араба. Невероятно. В лучах нескольких сильных прожекторов влюбленная пара медленно пела свою безмолвную песнь, скованную в жестких и четких движениях их тел. Над площадью были развешаны маленькие лампочки, заменявшие звёзды.
Закончив очередной танец, двое танцоров ушли за сцену. Аплодисменты. Когда они стихли, то он и она вышли с разных концов сцены. Замерли. Один из музыкантов забил монтировкой о большой чан – как будто колокол вдали… Влюбленные побежали навстречу друг к другу, протягивая руки. Встретились, замерли, не решились. Руки повисли в воздухе и опустились, так и не прикоснувшись к другому. Они склонили головы. Колокол затих. Тишина заполнила собой всю сцену, закрыла проходы между зрителями, законсервировала сияние лампочек на мгновения, остановила мерцание звездного неба, свет мощных прожекторов перестал обжигать. Секунда, две, столетие, минута… И она медленно поднимает голову, смотря на лицо любимого. Он тянет к ней руку, проводит по ее плечу, и музыка срывает тишину, вонзая в сердце тонкую печаль, возникшую в утробе виолончели. Он берёт её за плечи, и они взлетают, поднимаясь над всей грязью, что сочилась из наших душ. Я смог сказать лишь:
– О боже…
И медленно слеза стекала по моему лицу. Как они танцевали… Он не отпускал её хрупкое тело, а она летела, поднимая руки к небу, оставаясь всё такой же легкой, как на воле. Он не удерживал её, лишь поднимал всё выше. Их движения слились, а музыка всё пела песнь
И слезы действительно катились по моему лицу. Но плакал не я, а мальчишка внутри меня. Ему одиннадцать лет, он на балете, что потрясает его до глубины души. И все, кто дорог ему, ещё живы, и он сам ещё живой. Не знает о том, как больно жить среди людей, как грустно расставаться с детством, как грустно хоронить и как печально оставаться здесь, когда любимых нету рядом, когда они уж не придут.
Я не помню, как закончилась сцена. Танцоры и музыканты скрылись за шквалом аплодисментов. Я постарался успокоиться, вытер лицо рукавом своей рубашки, думая о том, как же жалко я выгляжу. И только сейчас я почувствовал, что Она стояла, обняв меня и прислонившись своим лицом к моей груди. Она ничего не говорила, просто стояла и… была рядом. Я обнял Её. Это была сцена из русского балета «Анюта». Это было прямиком из моего детства.
– Всё хорошо? – спросила Она через некоторое время, подняв голову и посмотрев на меня.
Знаете, почему художники освещают яркими лампами предметы, с которых пишут свои натюрморты? Ведь если выключить эту лампу, то предметы всё равно будут видны. В чём смысл? В выразительности. В свете люстры эти предметы выглядят обыденно, невзрачно, блекло. Но направленный свет меняет всю картину: цвета насыщаются, тени становятся необычайно черными, на этом контрасте и возникает искусство. Гипертрофированные чувства.
Её беспокойно-ласковый взгляд заставил сердце биться чаще. Он был светом моей лампы.
– Да…
– Хорошо, – она медленно отпустила меня. – Давай потанцуем?
– Что?
– Ну, как они. Пойдем в более светлую комнату и потанцуем. Как умеем.
Не знаю, как, но этого хватило, чтобы меня уговорить:
– Ну что, повторим?
Я провел рукой по её волосам:
– Конечно.
Мы оделись и тихо проникли в комнату фотографа. Там никого не было.
– В этом году что-то поздно все стали готовится к празднику «Улицы Зарёва», – задумавшись сказала она. – В этом году юбилей, я думала, всё должно быть еще пышнее, чем обычно.
– Да, настолько поздно, что я даже и забыл про этот праздник.
– В этому году ещё и Берк не приедет.
