Родители Эстер приехали на кладбище одновременно, но на разных машинах. За Констанцией плелась пожилая женщина, которую я раньше не видела. Она отстала от Констанции и Стивена, когда те пошли к вырытой могиле, не глядя друг на друга, не вместе: их все время разделяли два метра пыльной кладбищенской земли. Что-то перевернулось во мне, когда я увидела, как гроб опускают в могилу. «Стойте!» – хотелось мне крикнуть. Все, казалось, разом придвинулись к яме, словно хотели напоследок взглянуть на гроб перед тем, как его поглотит земля. Мама подтолкнула меня вперед, и я бросила в могилу открытку. Просто разжала пальцы, и открытка полетела вниз, упав на гроб той стороной, к которой была приклеена лама. Я расстроилась. Мне хотелось прыгнуть в могилу и перевернуть открытку. Я не могла простить себе, что не сама нарисовала ламу, а обвела ее с фото из журнала. Те, кто обводят изображения, – люди непорядочные, порочные. Эстер заслуживала большего. Я была уверена, что она ни разу в жизни не выдавала обведенный рисунок за свой собственный.
Кто-то мягко отвел меня в сторону. Люди, стоявшие за моей спиной, подходили к могиле и кидали на гроб по горстке земли. Мама предложила мне тоже кинуть горсть земли, но я отказалась.
С кладбища все пошли в пристроенный к церкви зал для скаутов. От множества ног с половиц поднималась пыль. На стене висели деревянные пластины. Одни были сверху донизу заполнены именами; на других имелись пустые бронзовые таблички, на которых еще предстояло выгравировать фамилии. Все тщетно старались не смотреть на мою повязку. На одном из складных столиков с едой стояла тарелка с мятным печеньем, рядом – старый электрочайник, которым обычно пользовались на вечерних собраниях с участием родителей и учителей. Я взяла из-под салфетки одно печенье, но жевать было больно. Надкусанное печенье я положила на застеленный скатертью стол. Мама в черном платье, из-под которого белели ее ноги, тихо подошла ко мне и повела меня к машине.
В день похорон Эстер Льюис пришел в церковь с мамой. Он узнал человека, стоявшего перед собравшимися. Давно, когда Льюис с Эстер и Ронни ходили в детский сад, он вел у них занятия по Священному Писанию. С тех пор священник сильно постарел. Миссис Кафри согласилась присмотреть за Саймоном, и только поэтому они с мамой смогли прийти на похороны.
Льюис боялся, что увидит в церкви Клинта, что тот заявится неожиданно, как тогда, в полицейском участке. Мама сказала, что это исключено: Клинт по-прежнему находился «в КПЗ», то есть в тюрьме. Полиция полдня провела в сарае отца, вынося оттуда вещи, на которые мама не разрешила ему смотреть.
Прибыв на службу в числе последних, они торопливо прошли вдоль правой стены к двум пустующим местам на конце скамейки, подобрали лежавшие на них листки и сели. Льюис разволновался, заметив, что на одном ряду с ними сидит Кэмпбелл Резерфорд. Он пришел с родителями. Папа Кэмпбелла кивнул маме Льюиса.
Какая-то пожилая женщина начала играть на органе. Первым исполнялся евангельский гимн «Божий глаз на воробушке». Название песни было напечатано крупным черным шрифтом на самом верху листа с отксерокопированными текстами. На буквах, казалось, лежал белый налет. Создавалось впечатление, что никто не понимает, как нужно исполнять песню под звучавшую музыку. Эсти всегда ненавидела Священное Писание.
Мама Эсти встала, собираясь сказать речь. Целую минуту она молча смотрела на собравшихся. Потом священник взял ее под локоть, что-то шепнул ей на ухо. Она покачала головой, отвела взгляд и вернулась на свое место. Папа Эсти не попытался ее утешить. Не глядя на жену, он поднялся со скамьи и поблагодарил всех за то, что пришли попрощаться с его дочерью. Затем лицо его скривилось, слова стали застревать в горле, пару раз он покачнулся вперед-назад и сошел с кафедры, не дожидаясь, когда священник возьмет его под руку.
К собравшимся снова обратился священник. Говорил он так же напевно, как читал им Библию в классе. Имя «Иисус» произносил с восторгом, будто не мог сдержать переполнявшей его радости.
Неделей раньше мама позвала Льюиса в свою комнату и попросила сесть рядом с ней на кровать: собиралась что-то ему сообщить.
Какое-то время оба молчали.
Потом мама сказала:
– Льюис, дорогой. Эстер Бьянки нашли.
Она взяла его за руку, они легли на кровать и стали смотреть в потолок. Над ними медленно крутился вентилятор. Вечно крутился, на одном месте.
– Я люблю тебя, Льюис, – проронила мама.
В соседней комнате тихо мычал Саймон.
Льюис скрючился, положив голову маме на живот. Она гладила его по голове, как делала это раньше, когда он был маленький. Он слышал, как в животе у нее что-то булькает: это переваривался завтрак.
