Кэмпбелл повернулся и посмотрел на Льюиса. Тот отвечал ему твердым взглядом. Многие украдкой поглядывали на Ронни, сидевшую вместе с матерью в задних рядах. В этот день последний раз так много людей вместе думали об Эстер. Но разве все это так уж важно? Льюис представил, как однажды он покинет Дертон, поселится в другом месте. Он всегда будет помнить те мгновения в тени деревьев у ручья, сарай, смех Эстер, школьный гандбол.
Спустя годы ему захочется сказать, что пережитое помогло ему стать лучше, чище, но к тому времени он уже усвоит, что чашку легко разбить вдребезги, но склеить ее так, чтоб не осталось изъянов, невозможно. Порой, сколько бы он ни прожил, Льюису будет казаться, что ему по-прежнему одиннадцать лет и он сидит и смотрит, как из церкви выносят гроб с телом Эсти.
Папа Эсти был самым высоким из мужчин, несших гроб, и потому тот постоянно кренился, а устроитель похорон твердил остальным, чтобы они поднимали его выше. Такое в памяти хранить не хочется, но Льюис все равно будет помнить, помнить затылок Эсти и профиль Кэмпбелла Резерфорда. Они оба будут приходить к нему в одном и том же повторяющемся сне: вокруг него с грохотом опускаются белые шлагбаумы, а он бежит, пытаясь заглянуть в лица Кэмпбелла и Эсти, но в какую бы сторону он ни метнулся, они оба отворачиваются от него. Все, что ему удается увидеть, это стриженый висок Кэмпбелла, голубую жилку у его правого уха и темный лоснящийся хвостик Эсти. Потом рот Льюиса наполнится водой из ручья и пылью, и он проснется – потный, в объятиях любимого мужчины.
Мы с мамой покинули Дертон до начала нового учебного года.
Когда переехали в Мельбурн, я пообещала себе, что больше не стану допытываться у мамы, кто мой отец. Она достаточно настрадалась. Нам обеим досталось.
Я жалела, что придется расстаться с Льюисом, но, если мама что-то решила, ее уже не переубедить. Позже я узнала, что он тоже не вернулся в нашу школу: с мамой и братом уехал куда-то на север. Если б мы остались, мне, наверное, пришлось бы сидеть с двойняшками Аддисонами или с кем-то еще, кто не стал бы возражать. Мама просто хотела увезти меня оттуда, где все это произошло. Смешно, если подумать, что сама-то она после своих приключений все же вернулась. По крайней мере, в Дертоне все знали, что случилось с моим лицом, и не спрашивали: «Это у тебя от рождения?» Никому из местных не приходилось недоумевать или перешептываться на мой счет. В Мельбурне же, где мы поселились у тети Кэт, на меня все оглядывались, пока шрам на лице не зарубцевался. Что в каком-то смысле переносить было даже труднее.
В тот день, когда мы уезжали, уложив все свои пожитки в грузовик, Фли куда-то исчез. После того как грузовик отъехал, мама сказала, что мы не можем больше ждать. «Я попрошу Софи его поискать», – пообещала она. Я в ответ лишь посмотрела на нее. Всю дорогу я плакала. Сильнее, чем на похоронах Эстер. Мама купила мне все мои любимые лакомства, но я не могла их есть.
После случившегося мама никогда не упоминала о дяде Питере и тете Шелли и не общалась с ними. Словно они были стерты с лица земли. Мои кузены переехали в Армидейл, к старшему брату тети Шелли, который взял на себя заботу о них до освобождения дяди Питера. После ареста Шелли мы вместе с моими тетушками навещали их несколько раз в год, но и только. Так что дядю я тоже потеряла. Я скучала по его кривой улыбке, по его волосатым рукам. Я знаю, почему мама порвала с ними всякую связь: из-за того, что он был причастен к торговле наркотиками.
В мой последний приезд к маме она дала мне несколько коробок с фотографиями. Я приходила в восторг, узнавая на своих детских фото черты, которые до сих пор были присущи мне, черты, доставшиеся от мамы, черты, вероятно унаследованные от отца. В этих коробках я нашла и несколько детских фотографий мамы, но на них она не одна, всегда с кем-то еще. Вот она стоит рядом с одним из ее рыжих братьев. Тот протягивает к объективу рыбу. Рот его как-то странно приоткрыт – то ли он пьян, то ли просто кривляется. Мама – худенькая, стройная, длинноногая; нос обгорел на солнце, стрижка в стиле семидесятых.
В тот мой визит она наконец-то сказала мне, кто мой отец – ну или кто был мой отец. Клинт Кеннард к тому времени умер. И мама решила, что теперь можно снять покров тайны.
– Это случилось не по любви, Ква-Ква, – сказала она.
– Ну хотя бы по согласию? – спросила я.
– Если ты в отключке и не можешь сказать «нет» это считается изнасилованием?
– Да, мама. Считается.
Она рассказала, что в ту пору употребляла наркотики. Мама, которая на моей памяти ни разу не выпила даже таблетки панадола, говорила мне, что сидела на героине.
– А Клинт знал? – спросила я.
– Нет, – ответила она. – Я солгала, когда вернулась в город. Сказала, что ты младше, чем на самом деле.
– А тетя Кэт знала?
– Только она одна и знала.
– Значит, поэтому у меня появилась ошибка в свидетельстве о рождении?
