Мы рассказали вам, кто как поступил и почему. А теперь хотим спросить: какое место среди нас, по-вашему, мы должны отвести Эстер? То же, что занимают все остальные девчонки нашего городка? Или мы должны причислить ее к тем из нас, кто давно сгинул, остался в прошлом? В чем наш долг перед девочкой, которой уже нет?
Повзрослев, мы будем рассказывать знакомым о следователях, которые приходили в нашу школу. Будем рассказывать об Эстер и ее исчезновении – тихо, вполголоса, в прихожих домов, где организованы шумные вечеринки. Будем рассказывать, нежась в горячих гостиничных ваннах. Или за чашкой кофе на третьем свидании, ведь на третьем свидании самое время добавить немного загадочности, изобразив себя истинными жертвами некой давней трагедии. Разумеется, мы не так уж и пострадали, но нашим знакомым достаточно знать, что мы были там, что трагедия коснулась нас.
«После мы уже не были теми детьми, что прежде, – будем говорить мы, намекая, что нам пришлось проявить стойкость перед лицом губительного горя. – Мы с ней были очень близки. Так и не оправились от этой тяжелой утраты».
На самом деле мы не были близки с Эстер. Свои воспоминания мы зажали в кулак – в доказательство того, как много она для нас значила. И кулак этот является убедительным символом наших воспоминаний.
Для некоторых из нас исчезновение Эстер было лишь тенью, омрачившей наше детство. Будто на окраине города за одну ночь выросло огромное дерево с раскидистой кроной, заслонявшей солнце, которое по праву принадлежало нам.
Это правда, что судьба Эстер повлияла на жизнь каждого из нас, но не все мы согласились бы изменить прошлое. По мнению некоторых, достаточно знать, что они это пережили. Боль и любовь – это не игра с нулевым счетом. Эстер сделала нас такими, какие мы есть. Эстер, а также Льюис Кеннард и Ронни Томпсон. Такими, какие мы есть, мы стали благодаря друг другу.
Даже сидя в тюрьме, Шелли Томпсон иногда убеждает себя, что в тот день она просто наткнулась на труп животного. И чтобы избавить кого-то от хлопот – такой уж у нее характер, она женщина трудолюбивая, всегда всем помогает, – она загрузила этот труп в свой автофургон, отвезла его подальше и закопала, чтоб не валялся на дороге.
Шелли имела репутацию добропорядочной женщины, а это идеальное прикрытие. Ведь она могла бы бросить сверток в какую-нибудь яму и уехать. Вернуться домой к детям и никогда не говорить о происшедшем – никогда и никому, даже самой себе. Поехать к подруге и припарковать свой автофургон передним бампером в кусты, чтобы не была видна вмятина от столкновения. Затем, дождавшись ночи, сунуть поглубже ранец Эстер в чей-нибудь мусорный бак на улице. И горевать по Эстер, оставаясь подругой ее матери. Шелли стала забывать о происшедшем еще до того, как засыпала яму землей. Мы уверены, что Шелли ничего никому не сказала бы, если б все сложилось по-другому. Шелли не хуже любого из нас. Мы знаем: никто из нас не может перестать быть самим собой, когда за нами не наблюдают; никто из нас не может представить, на что он или она способны, пока не станет слишком поздно.
После похорон дочери Констанция Бьянки навсегда уехала из города. Но не в Мельбурн, не в Сидней. Она поселилась в Кэрнсе, устроилась на работу в турбюро. Иногда мы встречаем ее там – в бирюзовой тенниске, с приклеенной улыбкой на лице. В Кэрнсе никто ничего не знает о ее прошлом. Все думают, что она бездетная. Стивен Бьянки женился во второй раз. У него родился ребенок. Он пытается забыть о случившейся трагедии.
В тот давний вечер Стивен был на вечеринке в доме Тони Бьянки. Был он и в том пикапе, в котором Шелли привезли к Грязному ручью. Но он не выходил из машины. Сидел в пассажирском кресле, заткнув уши, чтобы не слышать криков Шелли. Садясь в ют, он понимал: намечается что-то ужасное, такое, что он даже боится облечь в слова. Вот какой он, Стивен Бьянки, когда остается наедине с собой.
То, что произошло с Шелли у Грязного ручья, получило огласку. Должно быть, об этом суду сообщил ее адвокат, выстраивая линию защиты. Или, может, просто вспомнили те, до кого в свое время дошли слухи. Сами насильники, конечно, знали, что это были они. Но остальные горожане могли только предполагать. И в известном смысле выходило еще хуже: целое поколение мужского населения городка – все отцы, дядья – оказались под подозрением. Некоторые покидали город (почему? Тоже насиловали? Отъезд фактически расценивался как косвенное подтверждение вины): продавали дома за бесценок и убирались из Дертона ко всем чертям.
Грязный город. Грязь, боль, обиды – это то, чем запомнится наш город другим. Но мы помним своих друзей, своих родных – тех, кто нас любил, когда на них никто не смотрел. Мы помним общешкольные собрания, когда мы стояли рядом плечом к плечу и пели школьный гимн. Все дети, хором. Это наш город, мы в нем жили. Другого города у нас не было. Эстер тоже навсегда останется ребенком Грязного города, и мы тоже его дети по сей день.
