Раненые, задыхаясь в дыму, проклинали пилотов, командиров и собственных родителей, произведших их на этот несовершенный свет. Маруся закрыла лицо платком, несколько очищавшим вдыхаемый воздух, как научил её Миша, прижалась ещё сильней к переборке, ожидая, когда машина приземлится. Она была уверена, что всё будет хорошо, и в который раз удивлялась нетерпению этих хоть и раненых, но взрослых мужиков. Страшный удар отбросил её к стенке фюзюляжа. Ещё удар и ужасная тряска с минуту корёжила и рвала на части металл корпуса машины. Тишина наступила вдруг. В сером рассвете, открывшимся в конце фюзюляжа, где должен бы быть хвост, Маруся увидела присыпанное снегом кочковатое поле с редкими кустиками, стоящий кверху оперением отломившийся хвост с красной звездой на киле, разбросанные колёса и куски крыльев. Остро пахло бензином. Первым очнулся оглушенный стрелок. Он матюкнулся, выплюнул зуб и с удивлением увидел перед собой широко раскрытые марусины глаза.
— Не ушиблась, дочка?
— Не ушиблась.
— Ну, давай, помогай. Посмотрим, что с нашими пилотами и грузом. Похоже не горим. Значит целы будем. Дверь кабины заклинило. Пришлось вылезать из самолёта через образовавшееся отверстие на месте хвоста… Обошли останки машины. Заглянули внутрь пилотской кабины. На командирском месте сидела молодая женщина. Её голова была запрокинута назад. Роскошные каштановые волосы и высокий лоб заливала кровь из рваной раны на лбу. Стрелок ударил кулаком по стеклу кабины и заплакал, как дитя, причитая и всхлипывая. Из его причитаний Маруся поняла, что командира зовут Катей. Она осторожно коснулась стрелка и сказала:
— Не плачь. Она живая. Я знаю. Давай скорее её оттуда достанем.
Пока стрелок ломился в кабину, Маруся обошла раненых. Трое были мертвы. Двенадцать, помогая друг другу выбрались наружу.
Из экипажа в живых остался стрелок и командир Катя…
Маруся со знанием дела перевязала Кате голову, укрыла меховой курткой. Раненых уложили на брезент у голых кустов низкорослого ольшанника.
Через час появились бойцы поисковой группы НКВД. Раненых погрузили на подводы и увезли, а Марусю со стрелком отправили в штаб.
— Значит, говоришь, только брат у тебя в отряде и больше никого из родных нет?
— Никого… Всех немцы убили…
— Ох-хо-хо… Если бы ты была пацаном, отправил бы в Суворовское училище. Только, вот, открыли… А так как ты девочка, поедешь в детдом.
— Никуда не поеду. Я должна вернуться в отряд. Там мой брат Миша и Батя.
— Нельзя тебе в отряд.
— Командир сказал, что я должна только сдать раненых и вернуться. Мне обязательно нужно в отряд.
— Не могу, дочка, отправить тебя в отряд. Я ведь не знаю, где ваш отряд. Только командир самолёта и знал где, да он ранен. В госпитале. Вот поправится, тогда и поговорим. А пока поживи в детдоме. Там хорошо. В школу пойдёшь. Научишься читать, писать.
— Я умею читать. Меня Миша научил. И считать могу.
— Вот и хорошо. Значит договорились. Санитарную сумку можешь взять с собой. Вроде, как твои вещи будут.
Потом этот командир что-то долго писал, печатал одним пальцем на машинке, уходил куда-то, наконец, вызвал сержанта Костылёва, вручил ему коричневый пакет и сказал:
— Доставь девочку в город. Сдай в гороно и предупреди, что из партизанского отряда.
Январь 44-го потрескивал морозами и пуржил мелкой крупой. Разорёная, обезлюдившая земля, казалось, замерла в анабиозе.
Уже месяц Михаил ходил сам не свой. Сообщение о том, что самолёт с ранеными на борту. не вернулся на базу, потрясло его. Он не думал, что так привязался к этому ребёнку, встречавшего его с преданностью в глазах после каждого поиска. Она вела себя, как взрослая женщина, полагая, что должна заботиться о своем мужчине, обстирывать и подкармливать его. Маруся с благодарностью принимала от Миши разные трофейные безделушки, но если он приносил что либо сладкое — конфету ли, плитку шоколада, — считала это баловством и с удовольствием оделяла этим редким продуктом своих друзей и тяжелораненых. И вот сейчас, он, повидавший такое, чего могло бы хватить на добрый десяток жизней, не мог осознать, что больше никогда не увидит её. В глубине души у Михаила теплилась надежда — в последний момент он сунул в санитарную сумку вместе с коробкой трофейных сардин письмо со своим киевским адресом для родителей, хотя у него было мало надежд, что письмо найдёт адресата. И потом, невозвращение самолёта на базу ещё не означало, что все, кто был на его борту, погибли.
После освобождения Киева немецкие войска откатились на запад, оставив партизанские отряды украинского полесья в тылу наступающей Красной Армии. Небольшие группы бывших партизан, связанных с управлением и разведкой, были оставлены временно в распоряжении Штаба Партизанского движения, рядовые же партизаны автоматически влились в ряды наступающих войск.
