Облокотившись о кабину, Михаил со Степаном Полищуком тряслись на кулях с крупой в уютном крытом кузове войскового доджа, идущего от вышгородских переправ к Киеву. Ребята дремали в пол глаза, прижимая к груди снаряжённые шмайссеры. Мешок с пакетом для партизанского штаба лежал в ногах. Белая накатанная дорога скользила между старыми соснами пущеводицкого леса. Мотор звонко визжал. Машина ходко бежала, поскрипывая бортами на выбоинах, баюкая своих пассажиров.
Высадились на площади Сталина. Серый зимний день перевалил за полдень. Грязный снег, расчерченный протоптанными редкими прохожими тропинками, помеченный желтооранжевыми ноздреватыми оспинами следов от мочи, укрывал останки этой некогда одной из самых красивых улиц города. К Пушкинской улице поднимались узенькой тропинкой, петлявшей среди барханов развалин. Лёгкий морозец приятно холодил разгоряченные лица ребят. Снег поскрипывал под ногами в безлюдном провале улицы. Сгоревшие дома смотрели слепыми глазницами окон. Пахло горелым железом. Синий дымок лениво стлался вдоль улицы, выбиваясь из железных труб, пропущенных сквозь форточки немногих обитаемых квартир уцелевшихъ домов. Вся нечётная сторона Пушкинской была сожжена дотла, и только 7-й номер, бывший в середине квартала, уцелел здоровым зубом в пустой мёртвой челюсти улицы. Поднялись в четвёртый этаж. Долго стучали в толстую дубовую дверь. Наконец, за дверью послышались шаркающие шаги.
— Кто там? — спросил старческий голос.
— Это я, Валентина Дмитриевна, Миша.
— Какой Миша?
— Миша Гур.
— Никакого Миши тут нет. Он ушел на фронт и там пропал. И родственники его все погибли при немцах. Я никому не открою.
В низу живота у Миши похолодело и он опустился на площадку. Степан нагнулся над ним и потряс за плечо.
— Мишко, нэ сумуй. Нэ ты пэршый. Гэй, бабцю, видчыняй-но, бо зараз двэри гранатою высаджу! Швыдко, падло!
Степанов аргумент подействовал. Дверь приоткрылась, взятая на цепочку. Из щели выглянуло сморщенное старушечье лицо. Миша поднялся. Старуха пристально всматривалась в него.
— Вы не узнаёте меня, Валентина Дмитриевна?
— Разве ты жив? — недоверчиво спросила она.
— Жив.
Тем временем Степан вставил свой валенок в щель
— Видчыняй, бабцю, мы свои, партизаны.
Валентина Дмитриевна испуганно шарила за дверью, пытаясь нащупать клюз запора.
— Боже мой, Боже мой, — причитала Валентина Дмитриевна. — Это действительно ты. Из всех соседей только я и осталась в живых. Как всех отсюда немцы выселили за Дмитовскую, так я одна вернулась. Русенко не трогали. Он работал у них на заводе инженером. Может быть поэтому здесь всё сохранилось. Уехал с семьёй с немцами. Ваша комната закрыта. Как ушли ваши в Бабий Яр, так и заперта до сих пор. Это ещё счастье, что наш дом не сгорел. Тут неделю всё пылало. Сначала, как пришли немцы, было тихо. Потом, через неделю, всех евреев расстреляли в Бабьем Яру. Три дня стреляли. Тут и началось. Сначала взорвалась гостиница «Красная звезда». И пошло. Стали взрываться дома на Крещатике, начался пожар. Сначала гасили, но потом и гасить уже некому было. Всё пылало. Наш дом только и уцелел из всего квартала. А как же вы? — перешла на «вы» Валентина Дмитриевна, — Вы же ушли на фронт…
— Вот так, Валентина Дмитриевна. Попал в окружение. Воевал в партизанах.
Миша пошарил рукой над притолокой и отыскал на заветном месте ключ. Сорвал с двери хилые жэковскике печати и открыл дверь.
В комнате всё было на привычных местах. Только покрыто трёхлетним слоем пыли. Смахнув со стола старые пожелтевшие ещё довоенные газеты, ребята выложили из вещмешков трофейные консервы, две буханки настоящего домашнего хлеба, большой кусок густо посоленого сала, бутылку мутной самогонки, заткнутую бкмажной пробкой, свёрнутой из обрывка газеты, запасные снаряженные магазины к автомату, пол дюжины гранат, мешочек с двумя фунтами гречки и мешочек с патронами россыпью к шмайссеру и русскому нагану.
Старуха с завистью и подобострастием смотрела на выкладываемые богатства.
— С чего же вы, Валентина Дмитриевна, жили во время оккупации?
— Кое-что продавала из вещей. Ездила менять вещи в Бровары и Обухов. Все так делали. Немного помогал мне Русенко. Много ли мне нужно? А сейчас работаю кастеляншей в гостинице «Первомайской» на Фундуклеевской. Раз в трое суток дежурю круглосуточно. И ещё каждый день хожу на четыре часа. Вот только час, как пришла с работы. Карточку дали служащую. Иногда чего-нибудь выменяю у постояльцев. На самогон. Так и живу. Мне хватает. Скоро начнут подселять жильцов. Боюсь, вселят сюда какого-нибудь босяка. Вы бы подошли к управдому. Чтоб он знал, что вы вернулись на свою жилплошадь.
— Пойду. Кто управдом?
— Тот же, что и до войны был. Он и при немцах был комендантом домов.
— Контора там же?
— Там. Он вас ведь знает.
— Если забыл, — напомню. Не попить ли нам чайку? Как у вас с топливом, Валентина Дмитриевна?
