Мужики угрюмо долбили промёрзшую землю на сельском кладбище. Ветер гнал над сугробами снежную пыль. Старые сосны шептались о предстоящих катаклизмах. Ярость обманутых и обездоленных вздувала жаркий костёр междуусобицы, разгоревшийся в долгий пожар ненависти каждого к каждому на добрых сто лет вперёд. Тихие полесские сёла затаились вдали от походов и боёв Гражданской войны, охраняемые густыми лесами, топкими болотами и отрядами мужицкой самообороны.
Илья продолжал практику старца Даниила. Поскольку вырос он в этих краях, то и пользовался полным доверием и уважением мужиков. В 20-м женился Илья на молодой учительнице Василине. Так и жили они в просторной хате старца Даниила до 29-го года, прижив мальчика Даню и девочку Христину. В 29-м и до этих медвежьих углов добралась рука молодых энтузиастов строителей социализма и воинствующих безбожников. Вместе с местным попом Илью с семьёй выселили из села и сослали в Архангельскую губернию как представителя мракобесной знахарской профессии, чуждой единственно верной науке о диктатуре пролетариата.
Их выбросили из теплушек прямо в тайгу, засыпанною первым ноябрьским снегом где-то на разъезде за станцией Плесецкой, оставив на тридцать человек две лопаты, топор, двуручную пилу, пять буханок хлеба, чайник и кружку. К весне остались в живых три человека.
Оборваный и опухший от голода Илья сидел у входа в землянку, превращенную в склеп, и тихо плакал. Так большевистская власть боролась со своими потенциальными идеологическими противниками.
Нужно было жить дальше. Илья пришел в Плесецкий леспромхоз. Грамотных людей не хватало. Кто разбежался, а кого шлёпнули как пособника мирового капитала, ибо был грамотен. Илью взяли счетоводом. В 37-м он вернулся в своё село. Те, кто когда-то выселял его, сами умылись кровью и стали жертвами своего бога. Леспромхозовские бумаги удовлетворили власть, и Илье позволили поселиться в своём доме.
На манер архангельских мужиков Илья отрастил себе пышную бороду, посеченую к тому времени обильной сединой, чем стал походить на старца Даниила. Бабы и дети уважительно называли его дедом, да и мужики, помнившие его, будто позабыли о его настоящем возрасте.
Тем временем ненависть гуляла по Европе и ей предстояла богатая жатва.
Внезапно открывшаяся война была неожиданной для тех, кто пахал и сеял, ходил в дымные заводские цеха, но не для тех, кто её нянчил не первый год, исхитряясь урвать прибыль для своей «великой идеи». И если и была у этих нянек досада, то не большая, чем у ошуста, встретившего дрстойного себе прохвоста.
К середине августа 41-го война докатилась пыльными лесными дорогами и до глухих полесских сёл и местечек.
Беженцев с ковельщины, житомирщины и киевщины сменили двуколки и машины, наполненные ранеными красноармейцами в черных от пота и пыли гимнастёрках, грязных окровавленных бинтах, стенавших от досады и боли, потухших и опустившихся в бездну безразличия фатума. Все они рвались к переправам на Тетереве и Днепре, над которыми постоянно висели немецкие самолёты, заходившие, как на учениях, на никем не защищаемые понтоны, и лишь изредка встречавшие разрозненный огонь из винтовок отчаявшихся ездовых.
Остатки 5-й армии сопротивляясь, пятились к днепровским переправам.
Дед Илья прекрасно помнил тот день, когда поутру два десятка организованных бойцов, вооруженных самым разнообразным легким оружием, после тревожного ночного отдыха ушли на северо-восток к Тетереву. Село опустело и притихло. Где-то на востоке глухо громыхала война. Мелкая седая пыль просёлка посеребрила придорожные лопухи. Горячее августовское солнце взобралось к зениту. Запах железа, сгоревшего пороха и людского горя стелился у самой земли, уступая пространство его законному владельцу — аромату зреющих яблок, цветущих паслёнов и свежих огурцов. Яркие бабочки и блестящие своим изяществом стрекозы зависали среди полевых цветов и некошеных трав на межах усадеб и опушке, подступившего к самому селу, леса.
Звуки короткого близкого боя, распавшегося периодами на глухое урчание двигателей, обоюдную перестрелку, перемежающуюся хлопками разрывов ручных гранат, и вновь урчание удаляющихся машин, оставляли надежду, что ещё не сегодня здесь появятся солдаты завоевателей.
Час спустя в дедову хату постучали. На пороге стоял мальчишка- красноармеец. Ёжик слегка отросших стриженых волос прикрывала запыленная пилотка в белых разводах соли. Серые глаза насторожено смотрели мимо деда Ильи. Солдат пытался выяснить, есть ли ещё кто-то в хате. На плече дулом вниз у парня висел кавалерийский карабин. Красноармеец поздоровался и спросил попить воды. Дед Илья пригласил его в хату.
