— Это очень важно? Вы ведь в наших местах случайный человек. Ну произошла неприятность с организмом, скорая помощь оказала помощь. Не припомню, чтобы у врачей скорой помощи спрашивали имя. Не принято. Но, если вы настаиваете, то зовут меня Михаил Михайлович Гур.
— К-как?
— Гур, Михаил Михайлович.
— М-м, человека с таким именем я знал. Очень давно. Однокашник был у меня. Но он погиб на фронте в 41-м.
— Фамилия у нас редкая. Отец был на фронте. Но он коренной киевлянин. А вы ведь москвич.
— Не совсем… — Андрей Петрович задумался. — Скажите, Михаил Михайлович, ваш отец жив?
— Жив. Он вас смотрел поутру. Завотделением. К моим действиям как дежурного врача замечаний не имел.
Андрей Петрович побледнел. Руки задрожали мелкой дрожью.
— П-понятно.
— Минуточку, что-то вы мне не нравитесь. Вам нельзя волноваться. Кажется я преждевременно затеял с вами беседу. Сейчас дам вам успокаивающее средство и, пожалуйста, прилягте, постарайтесь заснуть. А то, не дай Бог, начнутся осложнения. А это не в наших, и не в ваших интересах. Больничка у нас маленькая, не ахти как оборудованная. Потому выхаживать большое количество больных, к сожалению, не имеем. Стараемся побыстрее ставить на ноги наших пациентов.
— Нет, нет, не беспокойтесь. Мне уже лучше. Так это ваш отец, — в задумчивости сказал Андрей Петрович. — Какие же повороты бывают в жизни… Я думал он погиб.
— Вы знаете моего отца?
— А вы разве не знаете, что мы с вашим отцом вместе в школе учились?
— Нет Отец никогда не говорил, что знаком с вами.
— Вот это-то меня и тревожит. Значит вы ничего не знаете о событиях 41-го?
— Кое-что знаю. Но больше от мамы. Отец партизанил до начала 44-го. А потом воевал на 1-м и 2-м Белорусских фронтах. Если вы знакомы, то, наверное, вам лучше лично с ним пообщаться.
— Я виноват перед ним. И сейчас при встрече не узнал. Может быть он на меня в обиде… Скорее всего так. Иначе дал бы о себе знать Он завтра заступает на смену?
— Завтра. В 9 утра будет. Что-нибудь ему передать?
— Нет, нет, Михаил Михайлович. Я сам должен с ним поговорить. Я рад, что он жив, что у него такой сын, как вы. Мне есть чему завидовать. Спасибо вам. Не беспокойтесь. У меня всё в порядке.
— Ну что ж, хорошо. Спокойной ночи. Если что, нажмите кнопку связи. Я буду в ординаторской.
Михаил Михайлович закончил обход.
В тишине ординаторской пахло спиртом и свежими томатами. Михаил пожевал яблоко и углубился в томик Булгакова, приобретёный по случаю на днях в книжной лавке. Он с удовольствием перечитывал «Мастера и Маргариту». «Да, — думал Михаил, — человек не меняется. Он остался таким, каким был две тысячи лет тому назад. И переделать его не под силу даже большевикам».
Ночь тикала старыми ходиками, журчала ночным выпуском ТВ-новостей в конце коридора у дежурной сестры, звенела каплями воды о поддон умывальника за занавеской. Духота томила. Михаил снял с себя верхнюю рубаху и надел на голое тело халат. Влетевшая в распахнутое окно ночная бабочка-совка билась о стеклянный матовый колпак настольной лампы. Вот и телевизор затих. Дежурная ушла в препараторскую дремать. Воланд готовил выступление в Варьетэ. Дремота давила горло и зудила веки. Сон мягкими объятиями расслаблял тело и уводил в страну грёз. Михаил не заметил как заснул. И приснились ему райские кущи зарослей сирени на каменистом острове посреди реки за замком Понятовских. Сирень крупными гроздьями белолиловых соцветий наполняла воздух дурманным ароматом. Насекомые с прозрачными, как у стрекоз крыльями, порхали от куста к кусту. Соловьи раскатывали рулады в любовной истоме. Обнаженные девы со стройными длинными ногами, полными грудями будущих матерей и спелыми зовущими бёдрами томно возлежали среди этих кущей в мягкой траве, лаская его, Михаила. Ему сладко… Тело его напрягается в желании… Михаил очнулся от дрёмы. Прямо перед собой в размытой дымке ночи он видит большие глаза Алины с расширенными зрачками, зовущие холмы грудей в полурасстёгнутой блузке. Её руки гладят его шею и грудь под халатом. Прянный запах тонких духов кружит голову. Он тянется к её полураскрытому рту. Его пьянит тёплая мягкость её губ, сладкая дрожь потрясает тело. Руки наполняются нежной прохладой бархата грудей. Сон продолжается наяву, желание переполняет его…
Пускаясь в свою ночную авантюру, Алина не ожидала от молодого доктора столь стремительной реакции. И лишь очутившись в его объятиях на старой кушетке ординаторской, она почувствовала прилив необыкновенно острых ощущений, раннее не испытанных ею. Её наполнило сладкое блаженство, сдавленный стон слился со стоном кушетки и нежным звоном инструментов на стеклянных полках шкафа. Кульминация наступила обоюдным взрывом и моментальной потерей сознания…
Расслабленное тело нежилось в истоме удовлетворения. Алина молча улыбалась, прильнув щекой к груди доктора.
«Кажется я нашла то, что искала…» — неслось вихрем в её мозгу.
— Мишаня… Ты — несравненный… Я всё сделаю, чтобы ты меня полюбил… Почему ты молчишь?
