— Всё так неожиданно… Я не разобрался ещё в своём отношении к тебе… Ты меня внезапно атаковала своим женским началом… Всё это пока подсознательно. На уровне инстинкта. У тебя страшное оружие против мужчин — твоё необыкновенно совершенное тело. Я его обожаю и боюсь. Мне кажется твоё тело — предмет твоей гордости и одновременно неудовлетворённости. Такие, как ты, должны принадлежать очень самоуверенным принцам.
— Вот ты и есть принц. Мой принц, — шептала Алина, нежно поглаживая его плоть, — войди ещё… Я тебя люблю… А-ах, как я тебя искала…
И вновь стонала кушетка и бренчали пинцеты в старом шкафу… Алина сжимала зубами его плечо, глуша крик восторга и теряя сознание…
— Ты как пришла сюда? Я ведь на работе! Меня под суд нужно отдать!
— Не сердись, миленький. Меня никто не видел. Я ничего не могла поделать с собой….
— Я вижу, ты любишь приключения.
— До этой ночи я не знала, что я люблю. Это Судьба свела меня с тобой.
— Ну, ну, не преувеличивай. Через день ты укатишь со своим журналистом и не вспомнишь наш забытый Богом городишко. А сейчас, устраивайся здесь на кушетке. Спи, отдыхай, думай. Мне нужно сделать обход.
— Мишаня… я хоть немножко нравлюсь тебе?
— В том-то и дело… Я боюсь своих чувств к тебе…
— Не бойся, миленький. Положись на Судьбу.
— Всё равно, ты не должна была приходить сюда.
— Извини, Мишаня, мне кажется я буду теперь приходить сюда каждое твоё дежурство. И каждую ночь, и каждый день… ты будешь приходить ко мне… Я сделаю всё, чтобы это райское наслаждение длилось как можно дольше…
Утро следующего дня было пасмурным. За ночь небо заволокло сплошными белесыми облаками, ровными, как домотканное льняное рядно. И деревья, и дома, и люди не отбрасывали тени, ибо всё вокруг была сплошная тень
Андрей Петрович плохо спал эту ночь. Мысли его были заняты предстоящей встречей со старшим Гуром. В открытое окно втекали запахи кухни и беспокойное кудахтанье кур в лопухах под окном. Радио транслировало классическую музыку. Тревожный симптом. Уж в этом-то Андрей Петрович разбирался. Тревога давно стучалась в ворота Великой Империи. Время шло, а обхода всё не было. Андрей Петрович прислушался.
— Хлопци, чулы? У Москви объявылы чэпэ. И Горбач, кажуть, захворив. — Послышалось из-за стены.
— Что ты несёшь, Микола?
— Ну от, вы знов мэни нэ вирытэ. Тильки-но по тэлэвизору казалы. В то чэпэ входять, той, як його, що така пыка, як у ханыгы…
— Какая ещё пика? Какой ханыга?
— О, Господи! Пыка — цэ облыччя, лыцэ… Ну, той, що замисныком у Горбача.
— Янаев, что ли?
— О! Вин! И Пуга щэ входыть, министр обороны Язов, Павлов, щэ хтось. Я нэ запамъятав. Заяву объявылы.
— Ну и что в заяве?
— Обицялы навэсты порядок в крайини од злодийив.
— А-а, все они злодеи… А ещё что?
— Та що вы до мэнэ прычэпылыся? Мабуть, владу нэ подилылы. Колы паны бъються, у хлопа чупрына трэщыть. Хиба нэ знаетэ? Бис из нымы.
— Как ты можешь так говорить, Мыкола, может это переворот в Москве!
— Тю-ю, то нэхай соби пэрэвэртаються. То ж у Москви!
— А что сейчас передают по телевизору?
— Зараз ужэ танцюють. Лэбэдынэ озэро.
В шуме и споре, поднявшимся за стеной, ничего нельзя было разобрать.
«Этого ещё не хватало. Придётся возвращаться в Москву. Жаль, уехал невовремя. Надо бы послушать «вражьи голоса». Если не перекрыли кислород всей информации. Нынче это первое дело». — Подумал Андрей Петрович.
— Що цэ за галас?! Тыхо! Зараз обход! — послышался голос Валентины. — Вы хто? Хвори! То хворийтэ спокийно. Цэ вас нэ стосуеться. А то всих зараз выпышэ Мыхайло Соломоновыч. Нэ хочэтэ ликуватись — гуляйтэ.
За стеной успокоились.
— …Извини, Михаил. Не узнал тебя сразу. Я был уверен, что ты и Снрёжа погибли в том бою. Почему ты не дал о себе знать?
— Зачем? Мы ведь для тебя погибли. Сначала было у меня такое намерение, а потом прочитал твою статью, тогда, в 48-м, и решил не напоминать о себе.
— Время тогда такое было.
— Вот именно, время. Ищешь себе оправдание. Если бы тогда ты вернулся, Серёжу можно было бы спасти… Мы бы его на руках вынесли. Он умер от потери крови.
— Я возвращался… Но услышал бой… Последним прекратил огонь немецкий пулемёт. И я сделал вывод, что всё кончено. Никакого смысла идти навстречу немцам не было.
— Это полуправда. Из немецкого ручника стрелял я. А к нам ты не шел. Ты ушел к переправам. Бог тебе судья… Мог бы задержаться и похоронить меня и Серёжу. Или хотя бы убедиться, что мы погибли… Вот твоя фляга. Ты так торопился, что забыл её на столе в хате, где ел и пил. Я её сохранил.
Андрей Петрович опустил глаза и вздохнул.
