После дождя фьорд был мрачен, но по-своему прекрасен – бескрайняя синяя бездна под ногами и над головой. Ульф умело правил своей моторно-парусной яхтой. В белых брюках и черном в белую полоску свитере он выглядел так, будто лучшего и более подходящего места для него не придумаешь, и был похож на кинозвезду семидесятых годов. Четкий профиль резкими линиями выделялся на фоне белого неба. Роман держался у рангоута, глядя то на море, то на круживших над сложенным парусом чаек. Вода была ему непривычна. Роман чувствовал себя не совсем уверенно, но при этом вполне свободно. На мгновение ему представилось, что он сам – чайка и вот-вот взлетит.
Ульф окликнул его, спросив, не хочет ли он за штурвал, но Роман отказался. Подул теплый ветер, и тогда Ульф заглушил мотор. С того расстояния, на котором дрейфовала яхта, в дымке позади бы виден город, справа – изгиб фьорда, впереди – лишь вода.
– Поднимем парус. Возьмись-ка. – Ульф поднял канат стакселя с противоположной ветру стороны и протянул Роману. – Накинь на лебедку и приготовься тянуть.
По команде Ульфа он потянул. Стаксель закрутился вокруг мачты, выполз наружу, затрепетал. Роман закрепил канат и довольно оглядел парус. Ветер сразу же потянул его, перекинул на другой борт.
– Ослабить натянутый шкот! – крикнул Ульф у руля, вскидывая в воздух кулак.
Яхта вся затрепетала, потом пошла плавнее. Разобравшись со снастью, Роман поднялся на кокпит и подошел к Ульфу. От новых впечатлений, соли и ветра за спиной у него будто распахнулись крылья, словно это их он поднимал, потянув за канат.
– Кажется, ты не жалеешь, что поехал.
– Всегда хотел попробовать управлять судном.
– Ну так вперед! – Ульф резко отпустил штурвал и отошел на несколько шагов.
– Не так буквально! – Роман подбежал и схватился за управление, позабавив Ульфа своей реакцией.
– Держи ровнее, но расслабься.
– Легко тебе сказать!
– Плавать умеешь?
– Издеваешься?
– Самую малость.
Роман сосредоточил внимание на руле, но яхта как будто противилась смене капитана, вела себя нервно, беспокойно, и при следующем порыве ветра ее вдруг резко повело в сторону.
– Держи же штурвал! – воскликнул Ульф и в один прыжок оказался рядом, выхватил управление и выровнял яхту.
От крена Романа прижало к леерному ограждению. Он вцепился в него обеими руками. Ульф вдруг рассмеялся, а когда увидел, как Роман цепляется за релинги, захохотал.
– Это произойдет не так, – сказал он, справившись с приступом смеха, и вдруг стал серьезен.
– Ты знаешь заранее?
– Нет. Не совсем. Но знаю, что не собираюсь тебя топить. Слишком тривиально!
– По-моему, очень даже в твоем стиле.
– И каков мой стиль в твоем видении?
– Непредсказуемый.
Роман остался стоять у ограждения, только уже не цеплялся за него. Отсюда он мог хорошо видеть Ульфа, который был занят управлением яхтой.
– Я все хотел спросить… Почему именно волк? Ты сам выбрал эту форму? В смысле, это ведь могло быть любое животное или существо?
– Я ее не выбирал, хотя, как видишь, могу менять. Я всегда предпочитал волчью внешность человеческой, потому что человеческая жизнь предполагает большую ответственность. А почему ты спросил?
– Любопытно. Волк – противоречивый символ. – Роман присел на палубе, прислонясь спиной к релингам. – Знаешь, я всегда любил собак. И каждый визг боли, который я слышал, каждая пара грустных глаз и изможденное от голода и предательства тело оставляли рану внутри меня. Ни одна из них так и не зажила. – Глядя на серо-голубую воду, Роман вспомнил Кая. Его нос на ощупь был таким же прохладным и влажным, и глаза сероватые, как кварц, как эти волны. Он вспомнил их всех. – А волки… они ведь те же собаки, но их никто не осмелится пнуть или передразнить, или приручить, а потом бросить у обочины. И в чем же дело? Люди такие люди! Самодовольные, спесивые, надменные, они будут придумывать все новые пытки и издевательства для тех, кто слабее, кто и может заступиться за себя, но категорически этого не делает, потому что любовь в них перевешивает ненависть. Из всех знакомых мне существ только собаки четко расставляют свои приоритеты настолько, что если избирают своей целью служение человеку, никогда не сдаются. Они будут страдать, будут чувствовать себя преданными, перестанут, в конце концов, верить. Но они никогда не перестанут любить. Собака, которая была предана человеку, позволит избить себя до смерти, но не порвет клыками эту трусливую тварь. В отличие от волка. И это… это то, что всегда и завораживало, и отталкивало меня. Волки те же собаки, но они преданы лишь себе. И еще своей стае, но каждого ее члена они равняют с собой. Вот и получается, что волк предан только себе.
Ульф посмотрел на Романа так, будто услышал нечто крайне важное и совсем неожиданное. Улыбка почти исчезла, осталась только грустная мягкость в самом изгибе губ.
– Просто волки не заставляли тебя испытать столько боли.
– Да. И это тоже. Наверно, на твоем месте я ни за что не выбрал бы личину человека.
– Выбрал бы.
– Почему?