– Не идеальный. Разумный и человечный. – Выдержав паузу, Ульф продолжил: – Я понимаю, о чем ты хотел спросить. Твое время почти пришло.
– Откуда ты знаешь?
– Я чувствую.
– Но не решаешь?
– Нет.
– Так, значит, это все вроде прощания? – спросил Роман, прочистив горло. Он не смотрел на Ульфа. Выражение его лица могло бы сказать больше, чем Роман готов был услышать.
– Вероятно. Хотя мы еще увидимся, – откликнулся Ульф.
– И ты знаешь, как это произойдет? – Роман слегка повернул голову.
– Я могу лишь предполагать. Я просто вестник, помнишь?
– Это… это будет больно?
– Я не должен говорить с тобой об этом, – почти шепотом проговорил Ульф.
Он взглянул на Романа. Неокрепшие его крылья поникли. Они были сломаны у основания.
– А Теодора… Она все отдала, и для чего?
– Я ведь предупреждал тебя.
– Всю жизнь… – начал было Роман, но осекся из-за подступившего к горлу кома. Он втянул носом влажный воздух. – Всю жизнь я был уверен в том, что поступаю правильно. Я хотел справедливого мира, но он сам отрицал справедливость. Я верил… считал себя каким-то праведником, спасителем, вершителем справедливости, потому что был уверен: если этого не сделаю я, пусть даже ценой своей души, то несправедливость будет продолжать пожирать мой мир, как раковая опухоль пожирает легкие. И я резал как умел, лишь бы замедлить ее влияние. Но вот в чем шутка! Эта великая Справедливость все время стояла в тени и наблюдала за мной, хохоча и забавляясь, потому что в ее глазах я был настоящим глупцом, одиноким человеком, который, не зная, что делать со своей жизнью, положил ее на жертвенный алтарь, романтизируя, искажая и искренне веря в то, что она имеет великое значение! А правда была в том, что моя жизнь лежала там, не гордо выгнув спину навстречу жертвенному кинжалу, а скрючившись, как зародыш, которому еще не довелось пожить. Она открыла глаза, потянулась и начала чувствовать только недавно, когда ее коснулись чужие руки. И это все! Уже слишком поздно! Ее немощные ручки и ножки закостенели, мышцы атрофировались, а речь так и не была развита. Ей ни за что не спуститься с алтаря, а Справедливость по-прежнему стоит и смотрит. Она всегда так делает, и таким, как я, кажется, что она бездействует, так что в итоге мы перестаем ее замечать вовсе. Но сила ее подобна грому. Она оглушительна. И она своевременна.
Роман сделал глубокий вдох. Его бросило в лихорадочный жар. Ясные голубые глаза подернулись мокрой пеленой. Ульф не шевелился, и Роману вдруг захотелось, чтобы он обрушил на него весь гнев, на который был способен, даже если это означало бы весь гнев потустороннего мира. Он дышал часто, приоткрыв рот, и его грудь и плечи двигались в такт дыханию. Море смотрело на него с холодным спокойствием. Вся буря была внутри.
– Я мог бы сделать так много! Мне казалось, так и было, но я не сделал ничего. Я мог бы стать великим, но вместо того, чтобы прожить свою жизнь в величии, отдал ее тем, кому она была не нужна, тем, кто и так получил бы по заслугам, потому что правосудие, или Справедливость – эта стерва с ярко-зелеными глазами, – видит все! Она наблюдала за мной, а потом подослала тебя!
Ульф молчал, но теперь смотрел не на море, а на Романа, которого все больше поглощало отчаяние. Мог ли Ульф ненавидеть себя за то, кем он был? Нет, потому что тогда это означало бы ложь, а он никогда не лгал. Но ему хотелось ненавидеть, и тогда это, возможно, хоть сколько-нибудь облегчило боль.
– Исправь это, прошу тебя! – воскликнул Роман, оттягивая ворот своего джемпера так сильно, что вся грудь оказалась подставлена холодному ветру. В глазах стояли слезы, нос и губы покраснели. Он как будто просил, чтобы его лишили сердца прямо сейчас.
– Исправить что?
– Меня!
Роман отпустил ткань и слегка отвел назад руки, оставляя грудь незащищенной. Он весь был на виду. Ему больше нечего было прятать и скрывать. У него ничего и не было. Одно только сердце, которое билось сильно и горячо.
Глядя на непролившиеся слезы, Ульф стиснул челюсть. Он приблизился, дотронулся до растянутого ворота там, где его только что стискивали пальцы Романа. А потом вдруг так же сильно оттянул вниз. Тонкая синяя шерсть хрустнула по швам. Удерживая ткань, пальцы едва касались беззащитной кожи. Ульф как будто увидел бурю, бушевавшую в этой широкой неприкрытой груди, сильной и бесстрашной на вид, но истерзанной ветрами и волнами. Роман задышал еще громче. Он был почти уверен, что лишится последнего прямо сейчас, и представлял, как рука Ульфа грубо, цинично вырывает его трепещущее, измученное сердце, сдавливает его и обращает в пепел.
Ульф не шевелился. Пальцы его были сжаты так же уверенно, как сжимали штурвал. Роман больше не бежал. Он сам подставил грудь под роковой удар. Он честно принял поражение. Ульф наклонился и поцеловал его сердце.
Он осторожно разжал пальцы и отошел. Поднял якорь, закрепил веревки и прошагал к кокпиту.
– Теперь домой, – проговорил Ульф, разворачивая яхту. – Бури здесь опасные. Нужно плыть, пока не настигла.