Она замерла на секунду, не веря своим ушам. Теодора плохо видела его лицо, скрытое в тени. Но это ей было и не нужно. Она прекрасно могла представить его отчуждение.
– Иди к черту со своими приказами, Баглер. В следующий раз, когда задашься вопросом, почему ты всегда один, посмотри в зеркало.
Она не кричала и, произнеся это как-то утробно, очень искренне, захлопнула дверь и пошла прочь. А Стиг Баглер еще долго не трогался с места, сидя в темноте и досадуя на то, что она не накричала на него как следует.
Теодора не ходила в церковь уже очень много лет и теперь, сидя одна в пустом зале, пыталась подсчитать точный срок. Выходило двадцать один год. Эта мысль даже заставила ее криво улыбнуться. Единственная дочка пастыря, хорошая девочка, которая заблудилась, совсем как отбившаяся от стада овечка. Интересно, отец до сих пор думает, что она одержима дьяволом? Если бы он увидел ее сейчас здесь, в церковном зале, несомненно пал бы на колени и возблагодарил Бога за то, что его дочь наконец очистилась. А что бы сделала мать, будь жива? Теодора нахмурилась. Наверно, все равно бы принялась причитать и отчитывать.
В том, что отец был жив, она не сомневалась. Теодора регулярно наводила о нем справки и следила за тем, в каких условиях его содержат. Как выдающегося проповедника и пастыря, его поместили в самую современную комнату, определили к нему лучшую сиделку из всех, что имелись в «Этне»[11]. Теодора не видела его с того самого дня, как уехала и больше никогда не возвращалась. Она жалела только об одном – что у нее не хватило духу сделать это раньше.
Теодора сидела и смотрела, как раскуривается ладан, и ее мысли тянулись по всему залу подобно его дымчатым лентам, то завиваясь, то исчезая совсем. Наблюдала, как витражи окрашивают свет и кружащуюся пыль в золото и бирюзу и как этот свет рисует несуществующие узоры на темном полу и стульях, безнадежно тянется к босым ступням прячущейся в алькове за алтарем святой Марии в призрачной надежде коснуться их, но у него ничего не выходит, и белые ступни словно тонут в темной заводи. В этот час орган наверху прятался в полутени, и лишь кончики труб отбрасывали вниз медные блики, похожие на потускневшие от времени монеты. В такой тишине казалось, что можно услышать собственные мысли. Но Теодора распознала бы их и в шумной толпе, и стоя посреди жестокой бури, сносящей все без пощады. Она столько лет не входила в церковь, что обзавелась какими-то нелепыми предрассудками, не имеющими ничего общего с логикой и разумом и не позволяющими переступать порог святыни. Но вот она здесь, сидит и снова смотрит на алтарь, не обратившись в пепел и не пав жертвой божественной кары. Просто сидит, смотрит, как тянутся к старинному органу белые руки Святой Марии, и гадает, чьи глаза выглядят более пустыми.
Теодора Холл воспитывалась в строгой религиозной семье истинных христиан. В то время, как ее сверстницы начинали ходить на свидания и тайком красть мамину косметику, она заучивала псалмы и песни для служений, помогала матери содержать небольшое, но богатое хозяйство и четко знала допустимую длину своей одежды, которая мало походила на то, во что ей хотелось наряжаться в этом возрасте, но кто ее когда-нибудь спрашивал об этом? Когда родился брат, стало чуточку легче лишь потому, что внимание родителей рассеялось и теперь его должно было хватать на воспитание не одного, а двоих образцовых христиан. Отец и мать всю жизнь прожили в одном и том же поселке. Он стал молодым священником, она – его женой, он – пастырем, она – матерью. Нужно сказать, что отца Теодоры очень уважали. Вероятно, потому, что сначала боялись его отца, а позже и его самого. Дед Теодоры был большим и статным человеком, который с возрастом только креп и демонстрировал все большую силу и несгибаемый нрав. Он придерживался четких моральных принципов, которых до него свято придерживался его отец, а потом и сын. Эти принципы Асвёр Холл заложил в фундамент своего собственного дома и семьи, которая обязалась следовать соответствующим законам и жить согласно им так, будто они были прописаны в каждом камне, под кожей.
Асвёр Холл всегда мечтал о сыне. Он был убежден, что долг каждого богопослушного христианина – воспитать достойного сына, обучив его и привив любовь к Господу, которую он пронесет через года. Вскоре у него родилась дочь.