Каким было первое чувство, которое Асвёр Холл испытал, узнав о том, что стал отцом дочери? Страх. Он считал, что воспитание девочки – сплошные хлопоты и опасности, для него в этом было что-то злое, как будто девочка, в отличие от мальчика, была уязвима для скверны и темных сил. Как будто в ней от рождения была заложена большая вероятность падения и греха, и однажды она несомненно должна была ему поддаться, подобно Еве. Он так боялся не справиться, так боялся, что дочь не оправдает его честное имя и святые идеалы, что с первых дней ее осознанной жизни относился к ней как к бомбе замедленного действия. Стоит ли говорить, что Теодора воспитывалась не просто в строгости, но в суровости, граничащей с жестокостью так тесно, что порой маленький ребенок просто не мог увидеть никакой разницы. Со временем хрупкая черта и вовсе стерлась.
Теодора словно почувствовала тяжесть в лодыжках. Она поняла, что неотрывно смотрела на белые ноги Святой Марии, но чувствовала свои собственные, совсем как когда-то, будто настоящее мгновение и то, когда ее мучил отец, разделяло несколько дней, а не много лет. Она подняла глаза выше и увидела лицо девочки, кусающей губы, чтобы не закричать снова, потому что уже усвоила – нытье и призывы к жалости делают отца только злее. Теодора до сих пор гадала, придумывал ли он для нее наказания сам или когда-то все то же проделывали с ним. Сам ли он решил поставить ее у забора их старой церкви в один из самых душных дней и обложить ее босые ступни неподъемными камнями, которые очень скоро раскалились на не знающем пощады солнце. Она стояла там, тихо плача, кусая губы и думая о том, что если солнце такое жестокое, то Бог должен быть сострадающим. Почему же он смотрит и ничего не делает? Да потому что она была плохой дочерью, вот почему. И от этих мыслей слезы лились еще сильнее.
О, она искренне любила родителей. Любила жестокого отца и безвольную мать, которая никогда не смела вмешиваться в воспитательный процесс. По какой-то непонятной причине в этом хрупком ребенке, знавшем о мире лишь то, что он поделен на праведников и грешников, на белое и черное, на рай и ад, что нужно непременно выбрать праведную сторону и следовать ее заветам, иначе последует наказание, было сосредоточено столько любви, что она стала ее кандалами. Только гораздо позже, когда Теодора из маленькой хорошей девочки превратилась в женщину с лишенным порядка внутренним миром, она поняла, что эта любовь душила ее и не позволяла высвободить ноги из груды острых раскаленных камней. Именно она заставляла ее молчать и защищать родителей тогда, когда кто-то имел смелость или глупость пожурить отца за излишне жестокие методы воспитания. Это любовь нашептала ей принять на себя вину за то, что случилось с братом, и пронести ее вплоть до этого самого дня. Теодора задумалась о том, как бы выглядел Энок, если бы повзрослел. Был бы он похож на отца? Да, вероятно. Обычно дочери похожи на отцов, а сыновья, особенно младшие, – на матерей, но у них все было наоборот. Это Теодора унаследовала от матери светлые волосы, форму глаз. Их отличало лишь выражение лица. Уголки губ Илвы всегда были опущены, а глаза смотрели с опаской, как будто она все время ожидала наказания откуда-то сверху. Рот Теодоры выражал решимость, глаза глядели прямо, а подбородок часто взлетал вверх, а не падал на грудь, и это радовало ее, успокаивало. Наверно, ей никогда не хотелось быть похожей на мать. А вот брат сейчас был бы молодой копией отца, с теми же широкими скулами, небольшими, как будто прищуренными глазами и ямочкой на подбородке. Теодора почувствовала себя так, будто ее душат, и впервые пошевелилась, коснувшись рукой горла.
– Вам нехорошо?
Голос напугал ее. Она не думала, что в церкви есть кто-то еще. Теодора обернулась. По другую сторону прохода, чуть позади сидела женщина. Теодора одернула себя, когда вдруг поняла, что откровенно разглядывает Аврору Баглер, появившуюся из ниоткуда. Она ответила не сразу, не понимая, как к ней обращаться теперь.
– Все в порядке, – сказала Теодора и опустила руку.
Она гадала, действительно ли Аврора не узнала ее или просто делала вид, что не помнит. Идеальная осанка аристократки, тонкие руки в перчатках горчичного цвета сложены на коленях. На Авроре был серый брючный костюм, под расстегнутым пальто виднелась блузка того же цвета, что и перчатки, и сине-зеленый шейный платок. Рыжие волосы волнами убегали от висков и были аккуратно подколоты длинной металлической заколкой. Аврора выглядела дорого и безукоризненно, как всегда, и ничто в ней даже близко не намекало на пережитый развод.
– Вы так держались за горло, я уже было перепугалась.
Аврора кивнула, как будто заверила саму себя, что беспокоиться не о чем. Жемчужные серьги на тонкой длинной золотистой застежке качнулись в такт. Она отвернулась, чтобы не смущать Теодору, но, услышав вопрос, снова посмотрела на нее, внимательнее, чем прежде.
– Вы не узнали меня?
– Почему же, узнала.
Теодора пожалела, что вообще заговорила, но деваться уже было некуда. Аврора не сводила с нее цепких карих глаз.