– В приюте нам не то чтобы прививали любовь к Богу. Порой даже наоборот, всячески отрицали ее. Это очень жестокое место для неокрепшего детского ума. Но там была одна женщина, заведующая. Очень хорошая. Я ей нравилась, уж не знаю почему. И однажды в день рождения… Я тогда простояла весь день у окна, пока меня не выпороли за то, что сбежала с уроков. Понимаете, я все верила, что мать за мной вернется. Думала, у нее большие проблемы и она отдала меня на время, но обязательно заберет. Уж в день рождения она точно появится и скажет, что этот кошмар закончился… Так вот, та женщина отыскала меня на чердаке. Я пряталась там, когда было совсем плохо, хотя каждый раз мне за это сильно влетало. Когда она зашла, я перепугалась. Помню, подумала, теперь меня наверняка отправят в место еще хуже этого. Но она просто сидела рядом со мной и молчала. Долго. Я расплакалась. А она все молчала, не пыталась говорить cо мной или успокоить, просто слушала и сидела рядом. А потом, когда собралась уйти, подарила мне это. – Аврора вытянула за цепочку тонкий золотистый крестик. – Это был мой первый подарок. И ценнее его у меня до сих пор ничего нет.
Она ненадолго сжала крестик в ладони, а затем снова спрятала.
– А ваше детство? Каким оно было?
– Обычным.
– Вы были счастливым ребенком?
Теодора неопределенно покачала головой. Обе женщины сидели выпрямившись и глядя вперед. Свет из цветных стекол подсвечивал задумчивые лица, а лиловые тени сбегали от ресниц к губам и дальше, к воротникам.
– Вы явно знаете больше меня, я просто дилетант, но что насчет Марии? Каким было ее детство?
– Об этом известно крайне мало, – сказала Теодора, и на секунду белые вскинутые руки показались ей живыми. – Но, согласно одному апокрифу, родители Марии, Иоаким и Анна, не могли иметь детей и всю жизнь молились о чуде. Анна уже отчаялась, потому что это было все, о чем она когда-либо мечтала. И тогда ей было видение, будто к ней сошел ангел, возвестивший о том, что Господь внял ее молитве. Она родит, и о потомстве ее будут говорить во всем мире.
– Она была очень желанна.
– Да.
– Говорят, дети становятся теми, кем им говорят, чтобы они были. Не в плане профессии, а характера.
– А…
– Хотите спросить, кем была я?
Вместо ответа Теодора посмотрела ей прямо в глаза.
– Нежеланной, – произнесла Аврора.
Когда Теодора входила в церковь скованной походкой, то задавалась двумя вопросами: сможет ли она когда-нибудь понять свое прошлое и освободиться от него? Сможет ли она понять себя и людей вокруг себя, людей, как Стиг Баглер, неоднозначные чувства к которым сбивали ее с толку?
Покидала церковь она гораздо позже, чем планировала, и с внезапными ответами на свои вопросы. Может, насчет знаков Аврора Розендаль оказалась права? Сама она ушла первая, наглухо застегнув пальто и улыбнувшись на прощание. Теодора смотрела ей вслед и думала, что посреди каменного прохода, объятая мягким теплым светом, Аврора выглядит на своем месте, потрясающе целостной, словно она сама была статуей, которую поместили сюда с определенным умыслом и целью, очень точной и логичной. Теодора еще ненадолго задержалась внутри, а потом сама пошла по проходу к дверям, остановилась на крыльце, глядя на то самое место, куда укатилось ее кольцо.
День начинал угасать, и у автомобилей, скользивших мимо по главной улице, уже зажглись фары. Их огни сливались в сплошные яркие полосы. Тяжелая дверь с металлическим засовом захлопнулась, и пора было перестать пытаться ее открыть. Нужно было искать новое направление, каким бы знакомым ни был мир за ней, запах ладана и свет, преломленный витражами. Нужно было влиться в поток автомобилей и следовать свету, пока бы он не вывел на нужную дорогу. И перестать искать изъяны в себе, ведь Стиг Баглер просто боялся подвести и потерять ее так же, как однажды уже потерял друга. Да, именно друга. Пусть ее жизни в данном случае ничего не угрожало, но под угрозой было ее психологическое благополучие, а он стал умнее, осторожнее и теперь оберегал не только тело, но и душу. И нужно было понять его, понять то, что открылось Авроре, когда, опустив голову, она грустно улыбнулась своим мыслям и выводам, отворившим ей одну простую истину: Стиг Баглер слишком дорожил этой женщиной с печальным сильным взглядом, чтобы ставить под угрозу, даже незначительную. Он изолировал ее даже от себя самого, преследуя одну цель – уберечь и сохранить. Теодора не могла знать о том, что у Авроры не было в этом никаких сомнений, она знала его слишком хорошо, потому что когда-то так же берегли ее саму. И ей было больно, ведь любовь к нему была единственным, что она знала, и эта любовь изменила ее, вскормила, создала. Аврора бы никогда в этом не призналась, но вопреки всем ожиданиям и предположениям, когда эта любовь ушла, сама она ничуть не изменилась. Аврора впитала ее так глубоко, что теперь она текла по венам вместе с кровью, и уже ничто было не способно этого изменить.