– Искусство, – произнес Ульф, ненадолго задумавшись. – Я могу изучать его, впитывать, наслаждаться им, говорить о нем, обсуждать, спорить. А еще создавать. Это ли не венец человеческого бытия? Из всего, что существует в мирах, лишь двое способны на это. – Он помолчал, прежде чем продолжить. – Природа и человек. И если природа – это что-то неотъемлемое, искусство которой никто не смог бы отрицать, потому что оно есть сама жизнь, то человеку дан величайший из даров, который более не подвластен ни одному живому существу. Обладая достаточным количеством времени и страсти, он способен освоить любое из направлений искусства и создавать, подобно одной только природе или, если хотите, Богу. И что же он делает? Этот гений, который пришел в мир, чтобы создать его по образу своей мысли, единственный в своем роде обладающий всеми возможностями, которые открыты ему беспрепятственно, потому что были вложены в то, что принято называть душой еще до рождения. Что делает человек? О, действительно, нет существа подобного ему! Вместо того, чтобы развить то, что было дано ему свыше как истинное предназначение, как основа самого его существования, в своем тщеславии бога он все прячет, запирает под замок. Он отрицает то, что ясно как день. В конце концов, он начинает преподносить себя жертвой – мира, обстоятельств, других людей, просто потому, что в таком случае на него как будто не возложены никакие обязательства. Он больше не должен стремиться быть лучше, не должен создавать, не должен думать. С такого человека снимается всякая ответственность перед обществом, ведь он беден, он несчастен. Что еще с него взять? Но беда в том, что общество это сформировалось из таких же, как он сам. Из тех, в кого точно так же еще до рождения были вложены душа творца и способность мыслить и создавать. Это общество пустых оболочек, общество жуликов и лицемеров, лгунов и попрошаек, которые когда-то сумели совершить неисправимую низость – обмануть самих себя, а после такой изощренной лжи им уже не составило труда обмануть и всех остальных, примкнув к таким же пустым обездушенным лжецам. Ты спрашивал, почему я не лгу? Я не такой. К сожалению, эта форма, как бы ни была она прекрасна в своем первозданном великолепии и силе, дана мне на время. Я не смогу использовать ее вечно или хотя бы так долго, как мне хотелось бы. Как только моя работа завершится, я лишусь ее. Но пока, пока я еще стою здесь и дышу, пока я способен говорить и мои слова могут быть услышаны, я могу быть тем, кем выбрал быть, а именно тем, для кого это тело было создано. Я не приемлю лжи и никогда не лгу, потому что ложь есть высшая форма преклонения перед чужим разумом, перед посредственностью и античеловечностью. Всякий раз, когда кто-то позволяет ложь себе или другим, он ставит свой разум в подчинение, и это противоречит самой его природе. Нет ничего благороднее искусства, и ничто лучше искусства не выявляет ступени превосходства. Создающий его находится на пике самого существования, и нет во всем мире никого его превосходящего. Прибегая ко лжи, к любой ее форме, это существо, задуманное великим и прекрасным, могущественным, единственным, несравненным, низвергает себя с пьедестала, подаренного ему самой жизнью.
Роман обернулся и теперь открыто смотрел на Ульфа, стоящего позади. Ничто, кроме этих слов, не заставило бы его сделать это добровольно. Он смотрел в глаза, которых не должно было быть, такие зеленые, что любое сравнение с ними выглядело бы тусклым, замутненным. От всех других, привычных и реальных, их отличал не только цвет, но чистота и спокойствие, разум и понимание, и это было то, что не привыкший смотреть в глаза людям Роман так отчаянно искал, но, отчаявшись, перестал доверять зрительному контакту. Теперь он испытывал чувство высочайшего удовлетворения, разделенное ровно пополам с уничижительным отчаянием оттого, что все это он видит именно здесь, стоя на крыше в забытом богом, временем и людьми замке, глядя в глаза своей судьбе и вероятной смерти.
– Ты сказал, твоя… форма… дана тебе на время. Кем?
– Асами. Богами, Вселенной – кому как больше нравится.
– Ты меня дурачишь?
– Кажется, об этом мы и говорили последние минут десять. – Улыбка легкой волной пробежала по подернутой густой ряской глади его глаз.
– И ты здесь для того, чтобы…
– Убить тебя? Не совсем.
– Тогда что же?
– Ты ведь и сам знаешь. Ты прочел даже больше, чем было нужно.
Роман действительно знал. Но холодное сознание скептика продолжало все отрицать даже теперь.
– Я не могу понять, – начал Роман, делая шаг в сторону. Он медленно двигался вдоль края площадки, а Ульф в точности повторял его движения, но в противоположную сторону. Они были словно две стрелки на каменном циферблате, одна из которых взбунтовалась против привычного уклада и двинулась в обратном направлении. – Ты был волком. Почему передумал и стал человеком? Зачем ты здесь так долго?
Ульф опустил голову, раздумывая над ответом.