– А почему нет? Как и люди, альвы могли быть хорошими или плохими, могли заниматься искусством, строить, создавать, петь. Здесь внизу река, так что те, которые жили поблизости, вероятно, могли быть первоклассными музыкантами. Считается, что такие селились вблизи воды. А вот ремесленники, например, выбирали горы.
Они как раз подъехали к подножью замка, поэтому Роман решил повременить с возникшим вопросом. Фасад отлично сохранился, задняя же часть была почти полностью разрушена, так что он острым углом уходил на запад. Внизу камня не было видно из-за густого мха, который начинал редеть лишь на уровне головы. Отсюда открывался захватывающий дух вид на всю долину. Дорога, по которой они приехали, терялась за холмами, а те смыкались вдалеке подобно сложенным в кольцо рукам. Роман услышал шаги и успел лишь заметить исчезающий, облаченный в черное, силуэт. Он коснулся рукой лица, как будто хотел выбросить все мысли из своей головы, чтобы они затерялись в щелях вековых камней и исчезли навсегда. Потом развернулся и пошел за Ульфом.
Ульф не оборачивался. Его ноги в мягких туфлях едва слышно ступали по каменным ступеням и полам бывших залов. Местами крышу заменяло небо, а там, где каменные своды сохранились, было почти темно. Из-за резкой смены освещения глаза не успевали привыкнуть к полумраку. Иногда Роман приотставал, но сразу же ускорял шаг. Он предпочитал не терять из вида широкую спину и черную копну волос, в которой путался древний ветер. Он будто жил в этом замке и теперь придирчиво оглядывал пришельцев, отталкиваясь от потемневших стен прозрачными руками. Шагнув в просторную залу, Ульф достиг ее центра и остановился. Он задрал голову и долго рассматривал потолок, на котором еще сохранились фрагменты фрески. На ней группа необычно одетых, очень тонких людей выступала против другой группы, но лиц их не было видно из-за раскрошившейся штукатурки. Над ними сияли звезды, а там, где должна была быть луна, проглядывал темный силуэт, похожий на маску или…
В этом зале было светло из-за расположенных по всему периметру окон. Рваные лучи света врывались в помещение, образуя потрясающий, идеально ровный узор из темных и светлых линий, сходившихся в одной точке в центре. Световые формы, завораживающие своей почти сакральной чистотой и выверенной точностью, напоминали мандалу, словно венчавшую голову Ульфа. Роман замер на пороге. Фигура, охваченная переплетением линий и форм, походила на выведенное искусной рукой иконописца изображение святого или ангела, и зрелище это захватывало дух, но при этом абсолютно противоречило логическому восприятию всего его естества. Ульф обернулся. Он стоял, привычно расправив плечи и опустив руки, а ясный зеленый взгляд, на оттенок светлее мха, стекающего по камням, был направлен прямо на Романа, перед мысленным взором которого вдруг вспыхнули беспорядочные картинки: вот он сам с ножом в руке уничтожает расстояние между собой и своей жертвой, в горле которой клокочет первобытный страх, и этот же страх спускается вниз, оплетает кости и парализует; вот вышедший из утреннего тумана волк, как будто сам сотканный из плотного пара, бросается к такой же парализованной страхом овце, и между жертвами, как и между охотниками, уже нет видимых различий. Лицо обернувшегося Ульфа становится лицом охотника, не отличимым от нарисованного подсознанием образа в клубах белого света.
Роман развернулся и бросился бежать. Он несколько раз оскальзывался на сточенных камнях. Ветер выл в щелях стен, выл в сквозняках оконных проемов, выл в ушах. Его захлестнуло новое чувство, которое показалось смутно знакомым и давно изгнанным насильно, и оно было столь сильно, что ноги его словно двигались отдельно, сами по себе, возродив какую-то небывалую мощь. Это было то чувство, которое он испытал лишь ребенком, а после искоренил и заставлял уже других испытывать всю его многогранную, отвратительную палитру самых грязных цветов.
Роман бежал, петляя и не разбирая дороги в коридорах огромного замка, который теперь казался зловещим лабиринтом. В конце концов, ступени пошли вверх. И не было ни секунды, когда бы он не ощущал присутствия позади, когда бы не слышал приближающихся шагов.
Это было чувство колотящегося сердца и колючего ветра в ноздрях, причиняющего боль.
Он поднимался все выше, ощущая нарастающую тяжесть в икрах. Воздух стал холоднее, а камни шершавее – сюда редко поднимались даже искушенные туристы.
Это было чувство, пахнущее сырой овечьей шерстью, предрассветными сумерками и влажной землей, обнажившейся черным, грубо сотканным подкладом, в тех местах, куда ступали ноги, лапы.
Лестница кончалась на самой вершине замка и вела на открытую смотровую площадку, огороженную взбегающими к небу колоннами. Между ними кое-где еще сохранились статуи, изображающие вазы изящной формы, и фигуры, слишком тонкие, чтобы быть созданными по человеческому подобию. Отсюда была видна вся долина, до самой границы с городом на юге и обнимающими ее холмами на западе.
Это было чувство первобытного, животного страха.