Смерть Елены только подогрела внимание журналистов к её персоне. После всех хлопот, связанных со похоронами, Глебу пришлось выдержать атаку прессы. Ему приходилось отвечать на миллионы неприятных вопросов, газетчиков не особо интересовало творчество Элены, их гораздо больше интересовали подробности её личной жизни и другой, нетворческой деятельности. Журналисты с упоением расспрашивали его о том, знал ли он, что Элена была проституткой, почему она бросила сына и скрывала его существование, кем она была в России. Но Глеб гордо поднял голову и смог вынести все неприятные вопросы, и при этом ни одного плохого слова не сказал о своей матери. Она вовсе его не бросала, он жил в Петербурге, она наняла няню, обеспечивала его, и вообще была нормальной матерью. Нет, она не родила его неизвестного от кого, у него есть отец, и он его знает. Почему скрывала своего сына от журналистов? Он сам попросил её об этом.
На камеру ни одного злого слова, ни одной насмешки, даже жестокий блеск своих ледяных глаз ему удалось усмирить. Глеб повёл очень тонкую игру, где одно неосторожное слово могло всё испортить, и он вышел из неё победителем. Его обворожительная улыбка, вкрадчивый голос, прекрасный английский, безупречные манеры сделали своё дело: журналисты превозносили его до небес, в отличие от Джона, который не очень лестно отзывался о своей покойной супруге.
И никто, никто, кроме Дианы не знал, чего ему это стоило. Как дома его душила злоба, как он избавлялся от неё, яростно качаясь на домашнем тренажёре, что в конце концов, тот сломался, истерично жал на клавиши недавно купленного синтезатора, извлекая сумасшедшие звуки. Сколько выпито алкоголя, выкурено сигарет, разбито посуды! И всё это только для того, чтобы завтра выглядеть спокойным, полным равнодушия и достоинства.
Глеб сидел на кухне и смотрел в окно, на сверкающие огни большого города. Перед ним стоял нетронутый ужин, приготовленный заботливой Дианой. Но ему было не до еды. Последние дни были крайне тяжелыми, публичные похороны Елены, претензии Джона, улыбки и слова прессе. Последние несколько дней он практически не спал, мучала бессонница, одолевали мысли, нервозное состояние не покидало ни на минуту. Усталость накатывала волнами, глаза резало от недосыпа, пульсировало в висках, он чувствовал себя совсем больным, разбитым, раздавленным… В шкафу он нашел пачку успокоительных таблеток, что пила Елена. Они лежали у него на ладони, и он думал не запить ли их алкоголем, возможно станет легче.
Вдруг зашла Диана, включила свет и внимательно посмотрела на Глеба. Он машинально сжал таблетки в кулак. Зеленоватые глаза Дианы с тревогой и сочувствием смотрели на него.
– Тебе бы надо поспать. Ты не спишь которую ночь.
– Не могу.
– Глеб, ну так нельзя. Ты ничего не ешь, не спишь, ты заболеешь.
– Не надо разговаривать со мной, как с ребёнком. И выключи свет, пожалуйста, он слишком яркий, глаза режет.
Она выключила свет и зажгла свечи. Красные кирпичные стены маленькой кухни стали тёмно-багровыми, «цвет крови», подумал Глеб.
– Налей себе что-нибудь, давай посидим, – предложил он.
Диана достала из холодильника вино, налила себе треть бокала и села рядом.
– Тебе понравилось в Нью-Йорке? Это то, что ты ожидала?
– Он меня впечатлил и ошеломил, но жить бы я здесь не хотела.
– Этот город высосал из меня все силы.
– Неправда, город тут не при чём, это всё сложившаяся ситуация. Ты сильный человек, у тебя всё будет хорошо.
– А у тебя?
Его чудесные глаза внимательно посмотрели на неё. И в их прозрачной пелене она увидела всё: и отражение свечи, и огни города, и тревогу, и пережитую боль, и надежду на будущее… Взгляд гипнотизировал её, погружал в бездну, и она тонула, тонула не в силах выкарабкаться на берег.
Она сама потянулась к нему, или он притянул её, она не помнила… Она помнила только бесконечный нежный поцелуй, который окончательно выбил её из колеи, лишил рассудка и почвы под ногами, окончательно бросил её в бездну. Глеб разжал кулак, и таблетки покатились по полу, уже никому ненужные.
А потом была постель, и она одетая, только в тусклый лунный свет, его губы, руки, слова… И огонь, сжигающий её изнутри, заставлявший её стонать, кричать и выть, так что ему приходилось закрывать ей рот поцелуем. И наслаждение, острыми ножами резавшее тело на куски, разрывающее мозг в клочья…
