Удар оглушил Шерзамина Ширзоя, смял, на мгновение лишил сознания, но в следующий миг он уже пришел в себя. Рукав комбинезона быстро пропитывался кровью, на ногах были только носки — во время удара слетели лопнувшие по швам ботинки.
Поглядел назад — палатки, по которым он бил, полыхали жарким костром, из одной вывалился кто-то в халате, обернутый пламенем, словно простыней, катался по земле, стараясь затушить огонь. В Шерзамине Ширзое шевельнулось что-то злое, удовлетворенное — так тебе и надо!
Почувствовал: сейчас по нему обязательно будут бить из пулемета, но на этот раз чутье обмануло — никто не стрелял. Шерзамин Ширзой понял — душманы решили взять его живьем. Сглотнул голодную крапивножгучую слюну (оказалось — обычная кровь): с бездействующей рукой да с бездействующей ногой он не боец, застонал от боли и жалости к самому себе, от отчаяния — почему же судьба отвернулась от него?
На память пришла утренняя картина: он, перед тем как поехать на аэродром, обнял свою жену Сурию, попрощался; та, еще не отошедшая от сна, потянулась к нему привычно, он улыбнулся ей, пробормотал: «Жди меня, я скоро вернусь», поцеловал спящую Важму — свое ненаглядное сокровище, дочку, и умчался на аэродром. И вот как неудачно закончился этот полет — машина погибла, а с нею практически погиб и он. Одно только утешало — задание выполнено, и в этом ущелье душманы вряд ли уже будут ставить палатки.
А с Сурией он, выходит, попрощался навсегда.
Ощупал кобуру пистолета — пистолет от удара не вывалился, и то хорошо, планшетка с картой тоже была на боку. Карту надо уничтожить — на ней подходы к ущелью обозначены, аэродром указан, — она не должна попасть в руки басмачей.
На краю скалы росло дерево, и от него уходила в гору сухая каменная щель. Шерзамин Ширзой отстегнул парашют, сполз с дерева и нырнул в эту щель. Придерживая раненую руку у груди (важно, чтобы не капала кровь — по этому следу его ведь, как подбитого зверя, выследят и настигнут) и сдерживая в себе не только стон, но дыхание, поковылял в сторону, потом сообразил, что душманы тоже, наверное, знают про эту щель, а если не знают, то узнают — вон уже слышны их голоса, перекатился через ржавые, покрытые какими-то неприятными струпьями камни вбок и затаился в холодной выбоине-щели. Вскоре увидел, что на него идут двое бородатых басмачей, вооруженных автоматами.
Осмотрел пистолет — если уж и придется принимать бой, последний свой бой, то так просто в руки он не дастся, одного-двух обязательно уложит. Душманы прошли близко — Шерзамин Ширзой даже ощутил запах их пота. Поморщился: пахнут, как овцы, которых долго гнали по степи и не давали остановиться. Подумал: отчего-то мы даем врагам плохие клички, награждаем их худыми эпитетами, костерим последними словами, а великие полководцы, они ведь учили, что врагов, даже самых слабых, надо уважать. И, уважая, все время быть начеку. Но нет, не дано советами великих воспользоваться — Шерзамин Ширзой ненавидел душманов, потому и слова для них находил только плохие, оскорбительные.
Все обошлось. Душманы его не увидели — постояли и ушли. Хуже всего было не то, что ранен и что правая рука обвисла плетью, а то, что у него не было обуви. Он сбил себе ноги в первую же минуту, рассек подошвы острыми сколами, в пальцы и в пятки впились колючки, идти было больно, но все равно он шел, припадая на обе ноги. Шлем он бросил там же, где и парашют: пусть думают, что он сорвался и рухнул на камни. Пусть ищут. Там, внизу, на выступах ущелья.
Сейчас самое главное — как можно скорее уйти от этих проклятых скал, от страшных камней. Карту он разорвал на мелкие клочки, сунул под валун — сгниет.
Он еще пару раз удачно избежал встречи с душманами и в конце концов вышел на вершину горы — ему важно было сориентироваться, понять, правильно ли он движется.
Кровь из пробитой руки уже не текла, одежда заскорузла и прилипла к ране.
Сориентировавшись, Шерзамин Ширзой начал спускаться с вершины — горы здесь чередуются, как морские валы, и все высокие, грозные — простых гор на Гиндукуше не бывает.
В одном месте сел на землю передохнуть, вытащил колючки из окровавленных ног и, пожалуй, впервые пожалел, что бросил шлем, — все-таки вещь кожаная, крепкая, можно было бы распластать на две части и обвязать ступни. Но что сделано, то сделано — возможно, что именно шлем и помог ему уйти. Вдруг он замер — почудилось, что на него кто-то смотрит.
Сбоку, с дерева, сорвалась большая птица. Шерзамин Ширзой оглянулся и увидел девушку с кувшином в руках. Лицо у нее было белым, испуганным, вытянутым. А пугаться было чего — изодранный, испачканный кровью босой незнакомый человек сидит на земле. Откуда он взялся? С неба? Шерзамин Ширзой притиснул палец к губам — молчи, мол, — и, поднявшись, беззвучно ушел в густотье деревьев. Если бы он заговорил с девушкой или попросил у нее воды, она обязательно бы закричала. А так он остался для нее духом, свалившимся с неба.
