— Огромный. Вот такой, — Князев развел ладони, показывая, какие лотосы растут в низовьях Волги. Получилось нечто внушительное, размером не менее кастрюли, в которой мать готовила суточные щи. Набьет в кастрюлю капусты, моркови добавит, луку, чеснока с лаврушкой — она всегда что-нибудь любила изобретать, готовить на свой вкус-лад, не всегда все у нее получалось, а вот щи были отменными, в нос обязательно шибали своим крутым настоем — и на плиту. А потом в духовку, где щи доходили, как говорил отец, до кондера. Она их выдерживала, парила, иногда, приоткрыв дверцу духовки, слушала, как щи ведут себя, не перезрели ли, не то ведь перебор тут, как в игре в «очко», не годится — превратится хлебово в кислоту, затем вытаскивала и давала возможность щам «охолонуться», прийти в себя. Потом наступал черед подавать хлебово на стол. Лучшего блюда после любого праздника, чем суточные щи, изготовленные матерью, как считали знатоки, не было. Всю головную боль и маету тарелка щей снимала как рукой. Готовила мать щи в огромной кастрюле. Не в чугунке, а только в кастрюле. Князев посмотрел на раздвиг рук, улыбнулся: сработала рыбацкая манера все преувеличивать — свел ладони поближе. — Вот таким бывает лотос.
— А какой он… — Наджмсама щелкнула пальцами, — по цвету какой? Как гульруси?
— Нет. У гульруси огняный цвет, вроде бы пламя горит, а у лотоса — нежный, розовый, малость даже светящийся. Очень красивый, в общем, — Князев придавил ладонью воздух, будто бы точку поставил. — В войну, Наджмсама, люди ели семена лотоса.
— Семена?
— Да. Варили и ели, спасались от голода. Говорят, семена сладковаты на вкус, как мороженый картофель, и их не очень-то, честно говоря, можно есть. Но есть было нечего, и люди питались семенами лотоса.
— Что еще у вас показывают туристам?
— Еще? Н-не знаю, — приподнял плечи Князев. — Забой осетров, думаю. Осетры — это такая особая рыба. Огромная, без костей, со сладким мясом. Мясо у нее, как курятина. Нет, даже лучше, чем курятина.
— У нас в Афганистане рыбу не едят, — сказала Наджмсама. Поправилась: — Почти не едят.
— А у нас любят.
— Туристам в Афганистане реки тоже не показывают. — Наджмсама вздохнула.
— Нет, не люблю я туристов! — повторил Князев. Подумал, что есть немало людей, которые все мельчают да мельчают. Отчего-то вырождаются они, что ли? Делаются мелкими и блудливыми, приземленными, исключающими все возвышенное, позволяющее человеку подняться над самим собой, взлететь: уже волнует их не покорение полюса или чего-то неведомого, не голубой дым романтики и не стихи любимого поэта, как было раньше, а вещи совершенно приземленные, бытовые, ничего общего с горними песнями не имеющие — как бы ухватить кусок послаще, поспать подольше, выторговать подешевле какую-нибудь одежку. Особенно такие люди проявляются, когда находятся за границей.
Они будто бы перерождаются, меняют свой облик, делаются мелочными, начинают считать копейки (закордонные копейки, валюту так сказать). Вместо того, чтобы выполнять программу «посмотрите налево — посмотрите направо», посещать музеи и разглядывать памятники старины, ходят по лавчонкам, торгуются, потеют, когда не удается ничего выторговать, мнутся, чувствуя себя не в своей тарелке, предлагают в обмен собственный фотоаппарат или часы, на их лицах — мучительное раздумье — а ведь гражданин турист действительно находится на распутье, думает, купить ему вон ту дешевую стекляшку или не купить?
Афганистан ныне хоть и неподходящая страна для туризма, а все-таки заграница, и любой человек, даже простой солдат — тот же Матвеенков, который раньше заграницу только во сне видел, — вести себя тут должен соответственно, скромно, с достоинством, не предлагать в ближайшем дукане запасной ремень и ботинки в обмен на джинсы — это унижает человеческое достоинство. Почему солдаты себя так не ведут, а туристы иногда ведут, а?
Видать, что-то изменилось в лице Князева, скулы стали острыми, глаза обузились, сжались в щелки. Наджмсама пальцами дотронулась до князевской руки, легко, почти невесомо погладила ее.
— Почему ты не любишь туристов?
Князев в ответ молча приподнял плечи: есть причина.
— Тогда считай, что я их тоже не люблю, — неожиданно заявила Наджмсама. — Ладно?
Где-то далеко в горах снова хлопнул выстрел, воздух погустел, сделался предгрозовым.
Очень часто человек в минуту опасности не понимает, что такое опасность, не осознает ее в полную меру, хотя и представляет, где противник, ощущает его — вот он, вон там, оттуда выплескивается длинный прямой язычок пулеметного пламени, несется грохот, а свинцовые струи страшновато режут воздух над головой, — и все равно для многих опасность — это нечто такое, что происходит с кем-то другим, посторонним, это — как кадры из увлекательного приключенческого фильма.
