Снова ахнул «бур» — испытанное бандитское оружие, и звук этот разломил воздух, но не помешал какой-то фантастической, будто из фильмов Хичкока, мокрети — она только колыхнулась, задрожала студенисто, и все. Что за наваждение?! Вторя «буру», коротко сыпанул стуком автомат — будто горсть катаного свинца бросили на деревянный пол, затем ударил карабин, потом сразу три пистолетных хлопка подряд — кто-то очень неумело стреляет, совсем не экономит патроны, пистолет — это же не «Калашников», тут счет каждому «масленку» надо вести. Патроны к макаровским пистолетам ласково, как-то по-девичьи нежно звали «маслятами» — они действительно были похожи на грибы маслята: рыженькие, в медном корпусе, гладкие, один к одному — в панаму высыплешь, лежат там, словно в лукошке, кучкой, тесно прижавшись друг к другу, поблескивают весело. Патроны в пистолете надо беречь больше всего, считать их и в счете ни на один не ошибаться, иначе последний, оставленный для себя патрон можно в спешке израсходовать. Вновь два звонких пистолетных хлопка — невеселая музыка, за хлопками-ударами в медные тарелки последовала барабанная россыпь, на сей раз били из двух «Калашниковых». Желтое небо от резких звуков невольно распустило свой живот, студенистая мокреть еще более сгустилась, и Князев почувствовал, как душно, жарко, неуютно стало, воздух обварил ноздри, мертво запечатал их, запечатал и глотку, гимнастерка сделалась тяжелой, как кольчуга, стиснула грудь, промокла под мышками.
Где стреляют, где? Кажется, возле рынка. Около палаток с электростанцией. Там же наши ребята, там же Наджмсама! Значит, все-таки напали душманы… Князев попытался выбить тычки из ноздрей, но пробки сидели плотно, распахнул по-рыбьи рот, ухватил побольше воздуха, но как много он ни хватал, все равно оказывалось мало. Наконец в легких засипело что-то пусто, зло, будто прохудился некий резиновый шланг и в ломину, шипя, устремился воздух; под сердцем образовалось что-то горячее, чужое, противное, словно раковая опухоль; опухоль быстро, как на дрожжах, поднялась, подперла снизу сердце, и Князев поморщился болезненно: ну зачем же так? К чему стрельба? И что может сделать он, сержант Князев, чтобы отвести в сторону горячую свинцовую дольку, резко вымахнувшую из узкого длинного ствола, от наших ребят, охраняющих палатки с электростанцией, от Наджмсамы? — Только самому, своим телом, грудью, руками, животом, виском перехватить пулю, подставить под нее самого себя. Другого не дано. Прижал руки к груди — как там потревоженное сердце, не задохнулось ли?
В следующий миг его привел в себя негматовский окрик:
— Сержант!
От крика студенистая мокреть дрогнула, наконец-то поползла вниз, обнажая лейтенанта Негматова, подобравшегося, с железным сжимом рта и крутыми скулами, глянцево поблескивающими в тусклом желтом свете.
— Что с вами, сержант?
— Ничего. — Князев по-ребячьи мотнул головой. Оказывается, с Негматовым все было в порядке, никакой хичкоковской страшной мокрети и расчленения живого человека не было, как был Негматов нормальным, ловким, спортивно сложенным парнем, офицером, так и остался; это с ним, с Князевым, происходило неладное. — Стреляют.
— Слышу, что стреляют, — жестко проговорил Негматов, скосил глаза в сторону недалеких дувалов, за которыми плоско желтели непорочные глиняные домики. За домиками этими располагался рынок, пустырь за рынком, где были поставлены железные шатры. Что-то тронуло его рот, на лбу возникла упрямая вертикальная морщина, придавшая лицу лейтенанта сердитое выражение, — человек, чей лоб разрезан пополам прямой складкой, обязательно на кого-нибудь сердится. Но, наверное, не всегда. У Наджмсамы, бывает, тоже возникает вертикальная морщинка на лбу. Негматов тронул пальцами морщину, потер ее, пытаясь разгладить, но ничего из этой попытки не получилось, и лейтенант, помолчав немного, произнес, обращаясь к Князеву на «вы»: — Давайте-ка в свое отделение, сержант!
Резко повернувшись через плечо на одном каблуке — типично строевое движение, тысячу раз описанное, просмакованное в литературе, приводящее человека в трезвое состояние, заставляющее быть готовым ко всему, что только может быть — к бою, к марш-броску, к сидению в окопах, к погоне, — Князев побежал к здоровенной, огрузшей тугими, хорошо натянутыми боками палатке-брезентухе, в которой жило его отделение. Понял: возможно, понадобится их помощь.
Помощь понадобилась.
