Хоть и мало было душманов, что пришли и навалились на афганских товарищей, охранявших палатки с электростанцией, привезенной с таким трудом по сыпучей и узкой горной дороге, а заодно и на наших ребят, находившихся там в наряде. Человек тридцать всего, а вооружены они были хорошо — у каждого автомат, пистолет, гранаты, схожие с нашими «лимонками», но только не наши, а скорее всего американские. Князев видел эти гранаты: действительно, «лимонка» и «лимонка», но на самом деле не «лимонка», хотя и рвется с оглушающим грохотом и осколки сеет так же далеко, — то ли американское, то ли еще чье производство, маркировки на этих гранатах нет. Американцы вообще свое оружие не маркируют, не оставляют на нем никаких меток. Вроде бы ничейные эти гранаты, никем не произведенные, божьей милостью на землю, словно манна небесная, посланные — ни буковок там никаких, ни фирменных знаков, ни рисок с зазубринами, все спилено, стерто, уничтожено под корешок. Но все равно американское есть американское.
Из-за дувалов примчался худенький скуластый паренек с продолговатыми и темными, как вытаявшие из-под весеннего снега листья, глазами, в кремовой, такой же, как и у Наджмсамы форме, рухнул подле князевской палатки на землю, несколько секунд сидел молча, стараясь захватить сухими, в белесой коросте губами воздух, хрипел, потом выдавил из себя коростелиное, трескучее:
— Четоур хастид? — Это он спросил, как дела, все ли нормально, — обычная вещь на Востоке, — прежде чем начать речь о деле, принято поинтересоваться, как идет жизнь, все ли в порядке, живы ли родственники, не прыгает ли давление у командира взвода и лишь потом приступить к главному. Даже в такую тяжелую минуту, когда идет бой.
— Ташакор. Баднист, — издали отозвался Негматов. — Он шел к палатке князевского отделения. — Спасибо. Дела ничего.
Посыльный облизал языком заскорузлые колючие губы, помотал головою — то ли больно ему было, то ли земля, на которой он сидел, простреливала насквозь током, потом грязной, покрытой рыжей липкой пылью ладонью провел по лицу, оставил на нем пятнистые неровные следы.
— Помощь нужна, рафик Негматов! — сказал посыльный.
— Вижу, — Негматов сдернул с плеча автомат, выкрикнул: — Князев! — увидел, что Князев готов, скомандовал: — На помощь, Князев!
…Лейтенант бежал первым, слышал, как сзади громыхают солдатские сапоги — почти впритык за ним бежал Князев, следом ребята его отделения. Посыльный, примчавшийся с базара, пробовал было замыкать цепочку и держаться на равных, но он уже выдохся, да и сила у него была не та, что у князевских ребят.
Хоть и несся Негматов на всех парах, а все-таки ему казалось, что бегут они медленно, и он выбил, буквально выкашлял из себя на бегу сдавленное, какое-то чужое:
— Быстрей! Быстре-е-е…
Бежавший за ним Князев передал по цепочке такое же сдавленное:
— Быстрее! Не отставать!
Послушал на ходу собственное сердце, но того не было слышно — заглушал гул земли, плеск крови в висках, топот каблуков, железное звяканье оружия, какой-то неведомый посторонний шум в ушах, — хотя то, что сердце колотилось оглашенно, дробно, с незнакомой силой, будто доживало, дорабатывало последние минуты, он ощущал по цепкому металлическому обжиму-обручу, безжалостно стиснувшему сзади затылок, по уколам, пробивающим кожу в разъеме грудной клетки, по птичьему незнакомому писку — это уже что-то старческое, возрастное, этого раньше не было, и дай бог, чтобы дальше тоже не звучал возрастной писк, тонкое синичье теньканье, чиликанье разных пичуг, — доносящемуся до него невесть откуда, он ощущал, что сердце у него есть, оно уязвимо. Как уязвим он сам, как уязвима Наджмсама, как уязвим горьковский мураш Матвеенков и молчаливый очкастый ефрейтор Тюленев, тоже бежавший с его отделением.
«Это хорошо, что Тюленев с нами, опытный парень, сумеет и прикрыть, и в атаку пойти», — мелькнуло в голове невольное.
— Быстрее! Еще быстрее! — вновь подал голос Негматов.
— Быстрее! — заведенно, будто некий дублер-двойник, передал его команду Князев.
Может ли человек нажать на спусковой крючок автомата и отправить на тот свет другого человека, если знает его в лицо, не раз общался с ним, ел хлеб, пил чай, говорил о погоде и родичах, обсуждал цвет неба, сухость земли, противную темную липкость горного дождя? Нет, не может. Если только тот, у кого в руках находится автомат, — не патологический убийца, у которого шарики за ролики зашли, как говорит горьковский мураш Матвеенков. И вообще человек, знающий другого в лицо и хоть раз общавшийся с ним, не может убить этого другого. Рука обязательно дрогнет, в сердце вопьется гвоздь, кольнет, виски похолодеют, глаза заслезятся, губы запляшут — что угодно произойдет, но выстрелить он не сумеет.
Наверное, всякая стрельба, все распри сойдут на нет, станут совершенно нереальными, когда люди узнают друг друга в лицо, запомнят цвет глаз и форму носа, теплоту рук, свежесть мысли, доброту их, стремление видеть небо синим, землю зеленой, когда один человек сделается, если хотите, похожим на другого.
