А в дверь уже долбили. Долбили сильно, еще минута — и напрочь вынесут ее. Тут на глаза Рафату попалась консервная банка — мясная тушенка, советская, ребята-геологи, которые ищут в здешних местах воду, подарили, — обмазанная клейким синеватым тавотом, с маленькой серой этикеткой, посаженной прямо на тавот. Рафат подтянул к себе банку, отодрал наклейку, потом снова выглянул в окно.
Душманы, стоявшие внизу, засмеялись, снова поманили Рафата.
— Давай, давай сюда, парень…
— Ложись! — выкрикнул Рафат и кинул в душманов консервную банку.
Те кинулись в разные стороны — сейчас ведь как ахнет лимонка, костей не соберешь, поплюхались в пыль, поползли кто куда: кто в канаву, кто за угол зданьица, надо было хоть чем-то прикрыться. Рафат выметнулся из окна следом за банкой, больно врезался ногами в землю — из глаз на ботинки посыпалось яркое бронзовое сеево от рези и от того, что обрубилось дыхание. Он чуть сознание не потерял, но на ногах удержался и, покачиваясь, взбивая носками ботинок пыль, побежал по замусоренной базарной площади к выходу.
Человек пять душманов, поняв, что их обманули — не гранату кинул этот раненый паренек, а что-то другое, совершенно безобидное, камень или жестянку, резво поднялись и помчались вслед за Рафатом.
А тот бежать уже не мог, хотя и бежал: боль пробивала насквозь, из пулевой раны струйкой выбрызгивала кровь, обжигала кожу, ползла вниз, земля дергалась, прыгала перед глазами, кренилась, словно и не земля это была, а что-то иное, чужое, непослушное, недобро настроенное по отношению к нему, ноги были вялыми, чужими. Эх, пистолет бы сейчас — аллах уж с ней, с гранатою — нет ее и не надо, — пистолет бы! С одним-единственным патроном, а там дуло в висок или под сердце, легкое движение пальцем — и никаких мук. Ни боли, ни этого страшного бега по пустынной базарной площади, ни качающейся непрочной земли — только темень и тишь.
Он закричал, когда на него навалились сзади, начали выдергивать руки, по простреленному плечу будто бы газовой горелкой проехались, кости захрустели, ломаясь, голос пропал — Рафат кричал, а крика не было слышно.
— Ну вот и конец горному орлу! — проговорил за спиной кто-то хрипло, засмеялся, а Рафат ни хрипа, ни смеха не слышал — слух, похоже, как и голос, тоже исчез. — Отлетался!
Затем последовал удар по затылку, и Рафат обвис на вывернутых руках.
Его не били, нет — обошлись на первый взгляд милостиво, перевязали раны, извлекли застрявшую в мышечной мякоти пулю, а потом посадили в железную клетку, клетку поставили на арбу и возили по кишлакам, показывали людям, будто зоопарковское животное, произносили оскорбительные речи, заставляли отрекаться от партии, а когда Рафат отрицательно мотал головою, приказывали кидать в него камни, глутки земли, гнилые апельсины и помидоры.
И люди под дулами душманских автоматов кидали — другого выхода не было: не кинешь — свинец в грудь получишь.
Потом «представление» надоело душманам, они расстреляли Рафата, тело бросили в одном из кишлаков, хотя должны были до захода солнца захоронить его — тот, кто не сделает этого, будет проклят Аллахом. Но душманам, видать, на проклятие Аллаха было начхать, они только посмеялись и швырнули Рафата в заросший травою кювет.
История жизни и смерти Рафата дошла, естественно, и до полугородка-полукишлака, в котором находилась группа Наджмсамы, заставила местных жителей задуматься: все ли верно в их жизни, надо ли сидеть вот так, сложа руки, смотреть, как человек убивает человека, потакать самому низменному, что природа заложила в правоверном, и сдерживать высокое, гордое, доброе, что есть в нем? Наджмсама, узнав об этой истории, посерела, синь в глазах угасла — ей было больно за Рафата, хотя она никогда не видела этого парня. А Князеву — страшно. Страшно за Наджмсаму: вдруг с нею тоже что-нибудь случится. Ведь все мы смертные, все уязвимы, все одинаковы перед лицом вечности, у всех у нас жизнь одна. Только одна. Другой не будет.
Но никому из нас, наверное, не захочется повторить ее сначала или что-то осудить в ней, обругать, когда мы окажемся — а все мы так или иначе, но обязательно окажемся! — на берегу реки с темной, припахивающей гнилью водой и застынем в ожидании лодки, управляемой самым мрачным и недобрым стариком в мире — Хароном. Даже если не захочешь войти в лодку, старик все равно затолкает в нее и перевезет на тот берег. А с того берега на этот возврата уже нет.
