— А ты чего нос своей моторки под мой подставляешь? Понимаешь, Князь, я недавно прочитал в газете заметку, — продолжал давиться смехом Генка Черенков, — про то, как на одном маленьком острове два человека купили автомобили — почтарь и полицейский. На острове том имелась всего-навсего одна дорога длиной в полтора километра. И два автомобиля. Так они умудрились столкнуться, — Генкины легкие не выдержали смеха, в них что-то хлопнуло, и он закашлялся. — Отремонтировали почтарь с полицейским свои ландо, выехали размяться и снова столкнулись, — Генка, побурев щеками, одолел кашель и опять зашелся в нервном смехе.
— Ничего смешного, — пробурчал Князев. — Закон парности случаев. Древний, как земля.
— Це-це-це, — оборвав смех, поцецекал языком Черенков. — Ишь ты, наука. Ладно. За помятые носы кто будет рассчитываться? Ты? Я? Изобретатель этого закона? — С полуоборота завел мотор своей быстроходной дюральки и на крутом вираже ушел в ближайший ерик, который в этот момент переплывала длинномордая грузная крыса.
— О чем дума высокая, товарищ сержант? — Матвеенков, как всегда, выступал в своей роли и, как всегда, — в неподходящий момент.
Князев поглядел внимательно на Матвеенкова: а что, вполне сносно, по-военному начал выглядеть этот стойкий оловянный солдатик, повзрослел, привык.
— О воде думаю, товарищ рядовой.
— О-о, вода-а! — протянул высоким, звенящим, как у девчонки, голосом Матвеенков. — А знаете, товарищ сержант, как отдыхали римские полководцы? — неожиданно спросил он. — Нет?
— Нет.
— В воде. Оригинальнейшим способом. Пояснить как?
— Давай, давай, — разрешил Князев, понимая и одновременно не понимая, куда клонит Матвеенков, какую «философию» сейчас будет выдавать на-гора, а тот, похоже, научился разбираться в собственном начальстве, уразумел что к чему, сверкнул насмешливо глазами из-под своей защитной панамы, хмыкнул, выражая свое отношение к князевскому «давай, давай»; Князев даже подумал, что Матвеенков сейчас скажет: «Мы не на кухне, товарищ сержант», это ведь там солдат, быстро съев кашу, требует: «давай-давай!», но мураш ничего не сказал, а насмешливо-начальническим спокойным тоном начал пояснять:
— Любая, даже самая сильная, буквально смертельная усталость снимается, товарищ сержант, водой. Особенно во время военных походов. Делали это римляне очень просто — в ванну наливали воду, человек забирался в нее и ложился спать. Через два часа просыпался свеженький, как огурчик.
— Это какой же римлянин мог возить за собою в походе ванну, а, Матвеенков?
Тот приподнял плечи.
— Не знаю, товарищ сержант. Военачальник, наверное, какой-нибудь. Маршал, полководец.
— В Древнем Риме маршалов не было, — Князев оглянулся, на лице его возникло движение — он увидел Негматова, закричал издали: — Товарищ лейтенант! А товарищ лейтенант!
Негматов, спешивший куда-то, мотнул на ходу рукою — подожди, мол, Князев, давай позже, но Князев снова закричал громко:
— Подождите, товарищ лейтенант!
Тот снова хотел мотнуть отрицательно рукою, но рука повисла в воздухе, и он остановился — остановил его, честно говоря, незнакомый тон сержанта Князева. Лицо его было озабоченным.
— Что, сержант? Стряслось что-нибудь?
— Скажите, товарищ лейтенант, а имеет право советский военнослужащий жениться на иностранке?
Хотел лейтенант послать сержанта куда подальше, но сдержался — действительно, что-то новое, незнакомое появилось в Князеве, и раз он задает такой необычный вопрос, значит, уже само это необычно, значит, что-то стряслось.
— Ты думаешь, я знаю, сержант? Не знаю, — Негматов развел руки в стороны. — Никогда не сталкивался. Надо будет, — он озабоченно наморщил лоб, — у командира роты спросить. Он точно должен знать. Он здесь давно. А я что — я столько, сколько и ты, сержант. После училища сразу сюда.
В это время близко грохнул выстрел. Били из «бура», звук у этой длинноствольной винтовки басистый, чуть вовнутрь, задавленный, но несмотря на задавленность, здорово рвущий барабанные перепонки: ахнет — и уши в клочья, из мочек кровь выбрызгивает. Князев внимательно посмотрел на Негматова и не понял сразу, что же такое с тем произошло, почему лейтенант переродился — его будто бы облепило некой желтоватой мокретью, сырой ватой, мокреть дрожала студенисто, лейтенант распался в ней на части, руки отделились от туловища, туловище от ног, каждая часть жила сама по себе, дышала, в ней происходил кровообмен, работали, дергались мышцы, молодые кости, выдерживая нагрузку, гнулись — старая кость бы хрупнула, рассыпалась на мелкотье осколков, а молодая держала, сопротивлялась. Князев протер глаза. Но грязная желтоватая наволочь не проходила, все дрожала и дрожала противно, парализующе. Негматов никак не мог в глазах Князева стать прежним Негматовым, и сержанту от этого сделалось худо.
