Меняй не меняй эпизоды жизни, словно некие кадры, как ни прокручивай кинопленку назад, это уже не поможет, да и нужно ли что-либо менять, кроме, возможно, тех черных минут, когда человеку довелось стать соучастником преступления? Людей, которые считают, что свою жизнь они прожили достойно, счастливо, много. Даже если позади остались и лишения, и война, и печаль, и голод с холодом — все самое горькое, что только может быть, — человек, сколько он ни крутись в мясорубке, сколько ни ломай себе костей, ни гори, ни тони, ни улетучивайся, ни усыхай в скорби и слезах, все равно не исчерпывает себя до конца, все равно остается зазор — некая прослойка, не дающая ему сгореть на раскаленной сковородке окончательно, и к годам, прожитым им, он обязательно будет относиться с уважением. Что бы там ни было, что бы ни оставалось в прошлом.
Собственная жизнь — это как плотно натянутая на тело рубашка, она хранит тепло и запах тела, является частью естества, мысли, плоти, она — и радость и несчастье одновременно, она — все, что есть у человека.
Время — странная штука, оно то быстрым бывает, то медленным, то вообще затихает, даже останавливается — тянулось-текло, и все вроде бы было благополучно и вдруг остановилось! Остановившееся время — это все равно что остановившееся сердце. Не надо, может быть, каждый раз произносить слово «отечество», не надо мусолить его, но нужно всегда думать о нем, не надо обретать то, что раз уже обретено, не надо дважды перемогать одну и ту же боль. Всякий раз боль — новая. Как и радость.
Но каково быть человеку, если он раздвоился, если он берет на себя не только свою боль, но и боль чужую? Князев относился именно к такой категории людей.
Существует жестокий закон парности случаев — некая грустная математика жизни, давным-давно выверенная практикой. Если случилось что-нибудь, хлопнулся снаряд в землю — жди другого снаряда, обязательно рядом с первым ляжет, в вилку возьмет.
Князев однажды на себе проверил закон парности случаев — выруливал на моторке из заиленного, заросшего высоким камышом ерика, в котором нельзя было даже в ветреный день находиться — допекали комары, наваливались дружно, незащищенное тело обрастало рыжей шевелящейся шерстью, кожу начинало жечь, будто огнем, — и на выходе из ерика столкнулся с другой моторкой. И как он только не услышал ее — одному богу известно. Хорошо, что в той моторке знакомый парень оказался — рыбинспектор из заказника, усатый, бородатый Генка Черенков. Поговорили мирно, молоточками постучали, выпрямляя вмятины, водицы, зачерпнутой стаканом прямо из-за борта, испили, международное положение обсудили, дружно заклеймили империалистов и разъехались в разные стороны.
Правя моторкой, Князев ругал себя: и какой же шут его занес в тот ерик? Неужели он не мог поймать пару судаков в другом месте? Ловил он рыбу на золотистый колпачок от авторучки. Из этих колпачков, между прочим, самые лучшие блесны получаются. Куда надежнее и уловистее магазинных — верткие, видные издали, любимые судаками! Поймал двух судаков, не успели Князева комары доесть — сделал, как говорится, свое дело, но он мог сделать это дело и в другом месте — там закинуть «авторучку» в воду, извлечь оттуда рыбу. В другом ерике, может, и комаров водится поменьше, и течение побыстрее, и удобные промоины есть.
Ощущение досады никак не исчезало, и воскресный день, который он проводил на плавучей базе отдыха, был испорчен.
Ровно через неделю он снова приехал на базу отдыха — Князеву предстояло скоро отбыть в армию, и он хотел вдосталь надышаться здешним воздухом, насмотреться на воду, рыбы наловиться, — и опять попал в тот же самый комаристый душный ерик. На этот раз так же пробыл в ерике недолго, взял трех крупных, сытых, крайне удивленных тем, что они поймались на колпачок авторучки, судаков — надо же, оказывается, люди скоро их не только на железо, на туалетную бумагу ловить будут, — поспешно запустил мотор заводской дюральки. Выруливая из ерика, вновь не рассчитал и — верьте не верьте — опять столкнулся с бородатым Генкой Черенковым. У того от изумления челюсть, будто у вареного судака, отвисла и борода чуть на колени ржавым елочным крошевом не осыпалась.
Надо же такому случиться: в пустынных ериках, где в этот момент находилось всего два человека — рыбинспектор Генка Черенков, гроза браконьеров, которому положено охранять эти ерики, и давний его дружок-работяга по кличке Князь, больше никого, — и вдруг нос в нос! И нет бы один раз, а то два раза подряд. В одном и том же месте.
Придя малость в себя и захлопнув рот, Черенков нервно почесал пальцами свою кудрявую короткую бороду и вдруг, резко вскинувшись в моторке, захохотал словно бешеный.
— Ты чего? Чего смеешься? — закричал на него Князев, хотел было добавить обидное слово, но не добавил, сдержался, за что уже через три минуты был сам себе благодарен, сбавил тон: — Чего нос своей моторки под мой подставляешь?
