Князев оттолкнулся правой ногой от чего-то твердого, устойчивого — похоже, камень попался, кинулся на подмогу Наджмсаме. Он готов был сейчас сделать что угодно, отдать жизнь свою, все, что он имеет, лишь бы с Наджмсамой все обошлось, рана оказалась неопасной. Хотя то, что он видел, не оставляло надежд — стрелок из «бура» сделал свое черное дело.
— С-сволочь! — стиснул зубы Князев, засипел сдавленно. — С-сволочь!
В следующий миг он очутился около Наджмсамы, пробормотал тихо:
— Как же так получилось, а, Наджмсама? Почему ты не береглась, а?
Она поймала своими глазами его глаза, улыбнулась через силу, попробовала дотянуться рукою до лица, но бесполезно — рука уже не подчинялась Наджмсаме. Он пытался перевязать Наджмсаму, но у него будто руки отшибло, пальцы не слушались, дрожали, были чужими, потными, вялыми, словно пальцы какого-то карманного воришки, совершившего в трамвае неудачную операцию, перед глазами все прыгало, колыхалось, дрожало студенисто, земля ерзала из стороны в сторону, как пьяная — такое впечатление, что некий неведомый гигант околачивал ее, словно грушу, мотал, тряс, крепко вцепившись руками, и ни за что, ни за какие посулы и просьбы не хотел отпустить. Князев молил самого себя, руки свои, сердце, душу, легкие — что еще у него там есть? — наверное, как у всех нормальных людей имеется все, что положено по «реестру», — чтобы все было хорошо, чтобы пальцы слушались, но, видать, собственные молитвы не доходили до него самого, вот ведь как.
Рубашка Наджмсамы пропиталась кровью, кровь струйками уходила под руки, стекала на землю, была устрашающе алой, вызывала ощущение столбняка — наверное, именно так онемел, превратившись в дерево, шолоховский Григорий Мелехов, когда убили его Аксинью, даже солнце — классический образ! — показалось ему угольно-черным, недобрым, чужим, наверное, так чувствует себя всякий человек, когда убивают его надежду, независимо от того, кто он, принц или дворник, солдат или отгороженный от мирских забот невидимым барьером сочинитель музыки. Князев понял, что Наджмсама умирает, глаза ее забусило чем-то сизым, дымным, чужим, появилась в них отрешенность, на смену живому блеску пришла могильная тусклота, и Князев зашептал сипло, яростно, просяще:
— Наджмсама, не умирай, а! Наджмсама! Не умирай, пожалуйста!
На память ему вновь пришел цветок — смятый, горящий пламенем, брошенный к самому лицу, ничем уже не пахнущий, наполовину мертвый и все-таки сохранивший крохи жизни и потому просящий защиты, встал зримо, возникнув буквально из ничего, из воздуха, задрожал, заколыхался — лепестки гульруси были живыми, и стебель, хотя и помятый, надломленный в нескольких местах, тоже был живым, поставить бы цветок в стакан, он живо бы пришел в себя, — и это видение отрезвило Князева, выдернуло из больной трясучей одури, вернуло на круги своя. Земля перестала пьяно раскачиваться под ним, пальцы не дрожали, руки были своими, но все равно это не принесло радости Князеву, скорее ощущение горечи, чего-то очень холодного, ледяного, всегда прокалывающего человека насквозь, будто бабочку, угодившую под булавку юного натуралиста, воздух очистился от пыли и желтой глинистой налипи, все встало на свои места, сделалось ясным, отчетливо видным, к ледяному комку, сидевшему в нем, к пустоте добавилась острая физическая боль, от этой боли просто некуда было деться, она намертво перехватывала дыхание, давила на грудь, перекашивала рот, от нее даже глаза пошли как-то враскосяк, сдвинулись со своих мест и вместе с ними сдвинулись, раздвоились все предметы, и это — вот странное дело, никогда с ним такого не бывало — заставило его набухнуть помидорной краснотой, щеки, лоб, подбородок сделались бурыми, в сизь, на поверхность выползла каждая жилка, каждая венозная веточка. Князев сделался страшным. Он застеснялся своей неприглядности — ему не хотелось, чтобы Наджмсама, умирая, унесла в мир иной именно такой его образ — со свекольными щеками, трясущимся ртом и лягушачьими выпученными глазами, он ведь совсем другой, не так выглядит сержант Князев…
— Наджмсама, не умирай! — униженно, осекающимся чуть слышным шепотом попросил он. — Ну, пожалуйста… Не умирай, а? — Увидел, как в задымленных глазах Наджмсамы что-то шевельнулось, сдвинулось в сторону, появилась чистая синяя глубь, из которой, если нырнешь в нее один раз, не дано уже вынырнуть, и Князеву захотелось нырнуть, но вместо этого он попросил прежним чужим шепотом: — Не умирай, пожалуйста, Наджмсама!
