Бой, окружение, ночь, проведенная среди холодных камней, все происшедшее словно бы принесли Матвеенкову очищение. Он чувствовал себя виноватым за гибель Князева. Ведь прикрой он его получше огнем, поиграй-поработай «Калашниковым» — и Князев оттащил бы Наджмсаму в укрытие, и все было бы тип-топ, но не смог Матвеенков прикрыть своего сержанта. И неважно, что Матвеенков был не один, рядом лежал Тюленев, тоже стрелял, чуть дальше расположился москвич Семенцов, а еще дальше — ребята из их отделения, в горловине улочки тоже было прикрытие, а по ту сторону базарной площади находился Негматов с солдатами, все равно он, только он, Матвеенков, виноват в князевской гибели. Не сумел прикрыть… Он готов был в минуты, когда за глотку хватко брало ощущение беды, вины — непрощенной вины, да и не может быть она прощена, вот ведь как, — плакать, молиться, отводить в сторону несчастья от ребят своих, пережимал палку, истязая самого себя, — ему казалось, что должно было свершиться отпущение грехов, очищение, старая кожа непременно сойдет, а новая появится, но это не происходило, и Матвеенков все более и более замыкался в себе.
А вот после того боя, после окружения и благополучного исхода — все-таки на волоске висел, но уцелел, жив остался — Матвеенкову полегчало. Словно бы что-то отпустило, отжало внутри, там, где сердце, отпустило пружину, и он возвратился на круги своя, стал самим собою.
Когда Матвеенков демобилизовался, то взял с собою горсть твердой рыжей земли — набрал ее на боковине базарной площади, где погиб Князев, завернул в марлю, выпрошенную в медпункте, потом съездил в Кабул, взял немного земли с могилы Наджмсамы и, пробыв несколько дней дома, повидавшись с родичами, поехал в Астрахань. Там в воскресенье купил бутылку дорогого сладкого вина, на которое никто не посягал даже в безводочное воскресенье — слишком уж дорогим оно было, слабеньким и приторным, как повидло, хоть чай с ним пей, но Матвеенков в винах не разбирался, да, почитай, толком никогда вина и не пробовал, у них в деревне с этим делом строго, но обычай есть обычай, надо помянуть усопшего.
Заглянул в хозяйственный магазин, но тот был закрыт, на окна поставлены решетки с прутьями внушительной толщины, в петли просунуты кривые дужки двух одинаковых ржавых амбарных замков, тогда Матвеенков отправился в кафе напротив, расположенное в таком же, как и хозмаг, старом купеческом доме с массивными кирпичными стенами, которые ни зениткой, ни пушкой, ни гаубицей не прошибешь, купил два захватанных граненых стакана и отправился на кладбище.
Почему-то городской человек реже посещает кладбища, то ли он боится погостов, то ли опасается думать о последнем пределе, то ли просто недосуг — время съедает извечная наша спешка, то ли еще что тому виною, но это факт. Сельскому жителю Матвеенкову этого было не понять. Другое дело в деревне. Там на погосты ходят обязательно, периодически, раз в месяц — для самоочищения, проверки собственной совести, если хотите, — ведь никому не дано, да просто и не придет в голову лгать перед мертвыми, любая внутренняя муть оседает на дно, когда побудешь немного один в кладбищенской тиши, рождаются светлые печальные мысли, на поверхность всплывает все доброе, что есть в человеке. Так наши бабки ходили на могилы убитых в гражданскую дедов; матери — на земляные, поросшие сочной весенней зеленью холмики, под которыми лежали отцы, вернувшиеся живыми с Великой Отечественной, но все-таки погибшие на этой войне: спустя много лет их доставал зашевелившийся в теле осколок либо пуля, вокруг которой образовался злокачественный нарост; так, наверное, будут ходить и на наши могилы.
Придя на кладбище, Матвеенков постоял немного у простой, окрашенной в голубой цвет ограды, за которой посверкивала на солнце блесткими боками пирамидка, сваренная из нержавейки — видать, на заводе, где работал Князев, постарались, — поглядел на князевский фотоснимок, где тот был изображен в гражданской одежде, в куртке и рубашке с расстегнутым воротником, подумал, что фото, не то поставлено. Князев все-таки военный человек, сюда и снимок надо бы солдатский, с погонами на плечах, да и звездочка, прикрепленная к макушке пирамиды, также свидетельствует о том, что здесь похоронен солдат, потом притиснул руку к горлу — что-то там запершило, причинило боль, Матвеенков сморщился, выдернул из кармана платок, притиснул его к губам.
