Вздохнул, подвигал из стороны в сторону челюстью, движение было боксерским, не терпящим возражений, хотя Матвеенков никогда боксером не был и вряд ли будет, не тот у мураша характер. Затем высыпал на могилу землю из второго кулька, так же тщательно разровнял. Афганская земля была рыжей, яркой, бьющей в глаза, темная астраханская почва проигрывала в цвете рядом с афганской. Но, как говорится, не в цвете дело…
— А эта с могилы Наджмсамы, из самого города Кабула. Вот. — Матвеенков подвинул в центр рыжего земляного пятна стакан с вином, вино брызнуло во все стороны кровяно-алым искорьем, и Матвеенков, увидев это искорье, контуженно дернул головой, выпрямился, посмотрел в сторону далеких домов, за которыми текла великая река, на чаек, белыми точками поднимающихся над крышами, лицо его сделалось спокойным, непроницаемым, каким-то незнакомо-жестким, он хотел сказать, что сделает все зависящее от него, чтобы люди помнили Князева, и вообще сделает все, чтобы не текла кровь нигде, но потом подумал, что такие речи имеют право произносить лишь большие люди, а не он, маленькая сошка, подался вперед, ткнул головою воздух, вид его стал сердитым, упрямым: не-ет, не такая уж он маленькая сошка… И он действительно сделает все, чтобы люди помнили Князева. В будни помнили, в праздники, на работе и дома, при всех обстоятельствах, в разных местах.
Поклонился по старому обычаю могиле — мураши у них так всегда, испокон веков делали, кланялись могилам, считая, что доживают век за тех, кто ушел, просили прощения и одновременно благодарили за то, что живы, сказал спокойно, четко:
— Пусть земля будет вам пухом, товарищ сержант. — Повернулся на одном каблуке, сморщился оттого, что получилось это слишком по-солдатски, видно, то, что вживили в Матвеенкова за два года срочной службы, останется теперь в нем надолго. Проговорил через плечо: — Прощайте, товарищ сержант! — Потом подумал и добавил: — До свиданья. Я скоро еще приду…
Пуля просвистела рядом с его головой, ударила в камень, и осколок базальта острым своим ребром, как лезвием ножа, полоснул по щеке. Крови, правда, Сергей Еременко потерял изрядно — перестрелка не ослабевала, и у него не нашлось свободной минуты даже на то, чтобы вытащить из нагрудного кармана индивидуальный пакет.
Но все-таки не настолько серьезна была рана, считал Сергей, чтобы валяться более двух недель на госпитальной койке. И это в то самое время, когда границу перешли сразу несколько банд, вооруженных до зубов самым современным оружием, обученных профессиональными инструкторами всем тонкостям тайной войны в горах. Сергей постоянно ловил себя на том, что прислушивается — не доносят ли порывы горячего майского ветра эхо взрывов и сухой треск автоматных очередей оттуда, со стороны перевала, где дислоцировалась его часть.
Но так или иначе швы, наконец, сняли, косой розовеющий шрам, донимавший тупой раздражающей болью, уже не скрывала повязка, и оставались пустяки: дождаться обеда, получить в каптерке форму и с попутным «бортом» отправляться к месту расположения родной роты.
Еременко сидел среди пыльных кустов на лавочке у входа в госпиталь. Мысленно он уже был в части. И представлял себе, как явится в канцелярию, увидит командира роты. Тот привстанет из-за стола — усталый человек, старающийся улыбаться как можно приветливее, и, словно пропустив мимо ушей его, Сергея, слова: «…для дальнейшего прохождения службы прибыл», — отметит: «Шрам украшает лицо мужчины…» Или что-нибудь другое, но в этом же роде, скажет ему комроты? А вдруг и не встретит он командира? Вполне может статься, что роту бросили в горы — выбивать душманов. Нет, загадывать, конечно, не стоит… Разве что помечтать? К примеру, услышит он от комроты: отвоевал ты, мол, свое, сержант Еременко, так что собирайся-ка, парень, домой, первая партия «стариков» уже укомплектована. А домой добираться Сергею недалеко: из Кабула Ан-26 в Душанбе вмиг долетит, а от Душанбе совсем ничего — рукой подать до Хорога… Это другим пилить и пилить — кому до Москвы, кому в Сибирь, кому аж на Дальний Восток, а его дом близко. Вон за теми горами, что мирно синеют на горизонте, — другие горы — родные, таджикские…
«Рано об этом думать!» — отогнал Сергей ненужные мысли и, подняв голову, осмотрелся.
Далекие горы, высокое небо и тишина. Только стук костяшек доносится из стоящей неподалеку беседки. Там, прислонив костыли к голубой решетчатой ограде, раненые «забивали козла»; несколько фигур в одинаковых, застиранных до блеклой желтизны госпитальных халатах горбились в курилке, перед распахнутыми окнами которой слабый ветерок шевелил узкие лепестки каких-то оранжевых цветов, растущих внутри автомобильных шин, превращенных в клумбы. Шины были большие, с рубчатым, заходящим за корд протектором.
