Еременко вдруг совсем некстати представилось, как эти шины горят багровым, жирно чадящим пламенем, и вспомнилось: смрад, копоть, остовы расстрелянных душманами машин и еще слепящий зеркальной поверхностью огромный нож бульдозера, сбрасывающего в пропасть эти уже никому не нужные останки, чтобы расчистить дорогу другим машинам, упрямо идущим следом.
Он встряхнул головой. Эти непроизвольно воскрешенные памятью картины никак не вязались с тем, что было вокруг: с весенним днем, мирными цветочками, аккуратными дорожками, посыпанными песком, цветущей жимолостью возле входа в корпус… Неужели все это было? Было и есть? Да. И те, кто бродит сейчас по аккуратным дорожкам здесь, — такие же солдаты, как и он, знали и огонь, и чад, и склоны гор, где не растут цветы, и извилистые тропы, на которые еще предстояло вернуться…
— Эй, парень…
Еременко обернулся на зов. Молоденькая медсестра, стоящая у темно-зеленого «уазика» с красным крестом на дверце, махала ему рукой.
— Помоги… Носилки в первую хирургию…
Сергей направился к машине. И тут же боковым зрением увидел офицера, вышедшего из кабины.
«Ротный!» — пронеслось в голове у Сергея.
— Товарищ капитан… — вырвалось у него удивленно.
— А, Еременко… — комроты обернулся, прищурившись, посмотрел на Сергея. — Помоги тут… Когда вернешься, поговорим. Сайфуллаев это, тяжело ранен… — добавил он отрешенно.
Сергей посмотрел на раненого. Точно, Хафиз…
Тот попытался улыбнуться. Наверно, тоже узнал.
— Что случилось? — Сергей, наклонившись, вглядывался в бледное, без единой кровинки лицо Хафиза, узнавая и не узнавая это лицо… Он всегда был загорелый, Хафиз. Дочерна. Всплыло: река, они, мальчишки, ловят форель, оскальзываясь в брызгах быстрой воды на валунах; ловкие, шоколадные от солнца руки Хафиза проворно тянут леску, остро вспарывающую пену буруна…
— С раненым разговаривать нельзя, — сухо бросила медсестра.
— Это мой друг, — тихо проговорил Еременко.
— Я понимаю, — сказала она с ошеломившим его спокойствием. — Все равно… нельзя.
— Первая хирургия? — переспросил Еременко.
— Да, — подтвердила медсестра, отводя глаза в сторону.
Сергей снова посмотрел на друга. Хафиз и вправду узнал его — бесцветные губы задвигались, но слов слышно не было, Еременко, бережно подняв носилки, двинулся с ношей ко входу в корпус.
Сергею показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он снова очутился на свежем воздухе. А из головы все не шла внезапно всплывшая картинка. Горная река. Форель… Сколько им было тогда? Лет десять? Где-то так. И учились в одной школе, и вся жизнь рядом…
— Ну что, Еременко?.. — На плечо ему опустилась ладонь. Командир.
— Как… Хафиза? — спросил Сергей отрывисто.
— Снайпер… Главное откуда — неясно.
— А по звуку?
— Глушитель.
— Понятно…
Присели на лавочку. Капитан усталым жестом вытер лоб, сбив набок намокшую от пота челку.
— Я и Маслова хотел навестить, — сказал он с примесью горечи. — Знаешь его? Из четвертой роты комвзвода… Вместе училище кончали. Увезли, говорят. В Ташкент. Ампутация ноги грозит. Мина. Так-то, брат. Ты-то… когда выписываешься?
— Сегодня, — ответил Сергей. Взглянув на капитана, спросил: — Не подождете? Я бы вместе с вами…
Капитан посмотрел на часы.
— Подожду, — кивнул он и, помолчав, спросил: — Закурить есть?
— Не курю я.
— А я вот… не могу. Привязался к табачищу проклятому. Знаю ведь, в горах с нетренированным дыханием беда…
Сергей слышал и не слышал капитана. Он смотрел на комроты, а мысли его были там, в первой хирургии, где на операционном столе решается участь раненого друга. Врач сказал: позвоночник. А это значит…
— Да ты не слушаешь, сержант! — вернул его к действительности голос командира роты.
Сергей растерянно посмотрел на капитана.
— Извините! — опустив голову, вздохнул он. — Задумался.
— Я сказал, — повторил капитан, — что хочу послать тебя в научную командировку местного масштаба. Нужен там опытный человек. Знающий службу. Ответственный. Все подробности — после, — махнул он рукой, — а теперь пора обедать.
«Научная командировка, — думал Еременко по дороге в столовую. — Горазд капитан на сюрпризы, ничего не скажешь…»
И опять перед глазами встало лицо Хафиза… И снова — это тяжелое дыхание, эти вздрагивающие ресницы, капельки пота на лбу…
«Кто же его так? Встретить бы эту сволочь на узкой тропке. Этого снайпера…»
Сухо было у Али-Мухаммада в горле, горячо в груди, а ноги, разбитые о камни, ныли и подкашивались. Но он все шел и шел по козлиной тропе, петлявшей среди голых растрескавшихся скал с причудливо изломанными вершинами, шел и шел — спотыкающийся от усталости, по-рыбьи хватающий ртом разреженный воздух, голодный, грязный человек в изодранном халате и с великолепной автоматической винтовкой за плечом.
Ноги Али-Мухаммада все чаще ступали невпопад, кровь молоточками стучала в висках, уши словно заложило ватой…
«Устал? Отдохни! — чудилось ему каким-то далеким эхом заклинание духов гор. — Самое страшное позади… Приляг и поспи!»
Он сплевывал под ноги густую слюну, ронял сквозь сжатые зубы проклятья и мотал головой:
— Нет! Я должен подойти к кишлаку до того, как закатится солнце!
