— Не испортят! — самонадеянно надул он щеки и, подняв указательный палец кверху, процедил наставительным тоном: — Если что не так — мы просто выйдем из игры, — усмехнулся Карим со свойственной ему беззаботностью. И заложил руки за спину. От этого грудь его сразу же выгнулась колесом.
Али-Мухаммаду вспомнилось, что тогда, стоя в строю, при последних словах командира он не смог удержаться от горькой усмешки. Да и как ему было не усмехнуться, если он и его товарищи все чаще оказывались в шкуре лис, уносящих ноги от псов.
Отряд нес потери, налеты на автоколонны и кишлаки с каждым разом давались трудней и трудней, жители глухих селений хотя и не отказывали им в приюте, однако по глазам неразговорчивых горцев Али-Мухаммад видел, что так они поступают не по закону гостеприимства, а из страха. Между тем не без подсказок дехкан — да будет проклят кишлак, где правоверные продались неверным! — сарбазы афганской армии выходят на контрабандистские тропы, ведущие к тайным складам с боеприпасами и продовольствием, а ведь склады эти укрыты в таких местах, куда прежде ни один из непосвященных носа не смел сунуть.
«Красная скверна, занесенная из России, как язва разъедает чистое тело ислама», — пришли Али-Мухаммаду на память слова Карима.
А еще Карим уверял, что святой долг каждого афганца помогать им, поклявшимся на Коране очистить землю Афганистана от коммунистической заразы. Почему же люди гор и долин — привязанные к своим жалким клочкам земли дехкане и вольные как птицы кочевники — не желают послужить делу, которое угодно Аллаху, и, отвернувшись от зеленого знамени священной войны, помогают, чем могут, кабульским властям?
«Видно, сын падения, коварный Иблис, подстрекает их противиться правому делу», — сжав кулаки, думал Али-Мухаммад, не отдавая себе отчета в том, что он давно уже спит.
Перед его закрытыми глазами, как кадр на экране телевизора, возникло лицо Султанбахта.
Султанбахт… Султанбахт и он, Али-Мухаммад, были побратимами. Оба безземельные, они свели дружбу, когда рыжебородый имам Шамсулла нанял их убирать ячмень.
Изо дня в день от восхода до вечернего намаза подрезали ячмень и складывали пожелтевшие охапки в копны, а когда пришло время получить расчет, Шамсулла, этот шакал с бородой, крашенной хной, велел своим холуям, чтобы они вытолкали Али-Мухаммада и Султанбахта взашей.
— Деньги? — зашелся имам смехом, похожим на поросячий визг. — Вы не оправдали даже тех лепешек, которыми за мой счет набивали себе утробы!
Что ж, они втянули головы в плечи и убрались прочь, а ночью свели из кошары, принадлежавшей рыжебородому, трех баранов. Та, первая в их жизни, кража сошла им с рук.
Заучив, как суру из Корана, лукавую истину: «тот не вор, кого не поймали с поличным», они первое время пробавлялись тем, с чего начали — крали баранов и, освежевав, сбывали бараньи туши в подозрительные харчевни, а шкуры — столь же подозрительным скорнякам. Потом, набравшись опыта и осмелев, стали промышлять конокрадством.
Кони — не бараны, двух на одну стать не бывает, а потому, чтобы не попасться, скакунов, украденных в Афганистане, гнали в Пакистан. Краденых же пакистанских коней пригоняли на продажу в Кабул.
Весть о том, что власть в Кабуле взяли в свои руки враги ислама, застала Султанбахта и Али-Мухаммада в пакистанском городе Пешаваре.
В облицованной сияющими изразцами мечети Махабат-хана жадно внимали побратимы словам муллы.
— Горе мне! Горе мне! — вскидывал он кверху пухлые руки. — Нечестивые оскверняют мечети и правоверные стонут, как волы под ярмом! Стены жилищ их дрожат от страха, хлеба осыпаются и колодцы пересыхают от ужаса. Прощение всех грехов и вечная милость Аллаха ждут того, кто восстанет, как лев, против врагов ислама, оскверняющих чистый источник истинной веры!..
Али-Мухаммад подтолкнул друга под локоть.
— Слышал, полное отпущение всех грехов!.. А мы с тобой изрядно нагрешили.
Султанбахт склонил голову, словно размышляя.
— Аллах велик, но мы-то с тобой люди маленькие, — произнес он приглушенно. — Не надо, брат, торопиться. Кто знает, может, наша с тобою кривая дорожка надежней, чем та, прямая, на которую нас толкает мулла? — со значением посмотрел Султанбахт на Али-Мухаммада и искорки усмешки блеснули в его черных глазах.
А следующий день стал для Али-Мухаммада и Султан-бахта черным днем крушения всех надежд.
На шумном, ослепительно пестром пешаварском базаре какой-то худой, как посох, перс в каракулевой шапочке, долгополом халате и остроносых пейзирах из зеленого сафьяна, которого, как показалось друзьям, они видели первый раз в жизни, вдруг схватил Султанбахта за рукав.
— Стража! — заорал он на весь базар. Так громко, словно служил муэдзином и ему платили за крик. — Стража! Я узнал их! Эти дети шайтана украли у меня жеребца!
Султанбахт обернулся с притворным возмущением.
— Ты обознался, добрый человек! Мы — афганские беженцы. Кяфиры, оскверняющие мечети, лишили нас родины, а ты говоришь: конокрады!..
— Да, да, мы — бездомные скитальцы, ищущие приюта на гостеприимной земле Пакистана! — подхватил Али-Мухаммад.
А перс кричал, не унимаясь:
