— Через горы хожу, мумиё ищу, — косноязычно поведал Али заученную легенду. — К дяде зашел. Жить буду здесь. Потом опять в горы, мумиё надо, травы, болею… — Он опять, как и при встрече со стариком, распахнул халат, ткнул кулаком в грудь и с хрипотой кашлянул. — Мирный я человек, много здесь был, знают меня, вон его спроси, — указал он на круглоголового усача, который знал его.
В кишлаке Али действительно был известен, причем только с хорошей стороны. Профессия вора-скитальца приучила его искусно разыгрывать роль покладистого, недалекого работяги. Островками уюта и тепла в глухих горах он, Али, дорожил, зная, что каверзы судьбы волей-неволей когда-нибудь приведут его к одному из них ради спасения самой жизни.
Сержант все еще держал паспорт в руках, время от времени незаметно бросая цепкий взгляд на Али-Мухаммада.
— Банды встречал? — спросил один из царандоевцев.
— Где следы видел, стороной шел, — ответил Али уклончиво. — Зачем искать встречи с бешеным шакалом?
Ответ, похоже, удовлетворил царандоевца.
Сержант вернул Али-Мухаммаду паспорт.
— Надолго сюда? — спросил он, почти правильно выговаривая отрывистые, жесткие в произношении слова чужого языка.
— Дяде помогать буду, лечиться буду.
Али тяжело опустился на постель, замолчал, обхватив колени руками.
— Работают тут археологи, — обратился к нему сосед гончара, усач, с кем он состоял в отношениях едва ли не приятельских. Старые вещи в земле ищут. Мы с ними тоже копаем… Рабочие еще нужны… Иди к нам, Али, деньги получишь…
Али приложил руку к груди, наклонил голову. В знак благодарности за внимание.
Ночные посетители еще с минуту потоптались у порога, затем ушли. Жалобно скрипнула в кованых петлях иссохшаяся, почерневшая от дыма дверь. Старый Хасан задвинул засов.
Завернувшись в одеяло, Али почувствовал вдруг приступ неудержимой нервной лихорадки. И одновременно радость. Не увели с собой и вроде бы поверили! Затем усилием воли заставил себя успокоиться.
«Спи и ни о чем не думай!» — приказал он себе. А мысли, непрошенные, сами лезли ему в голову… Нет, что ни говори, а к этим ковыряющимся в земле людишкам он завтра же обязательно наведается… Да и ни к чему ему хорониться в доме у гончара, напротив — пусть все видят и знают: он ни от кого не таится, никого не чурается, и нет у него ни секретов, ни зла в душе…
«Однако все-таки странно…»
Он поджал в недоумении губы, смазанные на ночь бараньим жиром, — чтобы не так жгло сочащиеся сукровицей трещины.
Зачем нужно копать землю ради каких-то старых, истлевших вещей? Или, может, старые вещи дорого стоят? Если из золота, то конечно… Но какой глупец станет зарывать золото в долине?
Тяжелый сон снова сморил Али-Мухаммада, но прежде чем подчиниться необоримой силе, он удовлетворенно улыбнулся, твердо сознавая, что теперь-то его не разбудит никто! Никто не нарушит спокойствия тела его и души, может, уходящей для отдыха в зеленые сады рая в канун этой ночи — первой мирной ночи за долгие месяцы страха, огня и смерти.
Версия Салеха оказалась верна: мало-помалу разбирая завал, рабочие обнаружили среди битого, слежавшегося камня осколки надгробной плиты, и Меширов, складывая их как мозаику, слово за словом восстанавливал истертый арабский текст.
Лагерь пробуждался затемно, и сразу же начиналась работа — кропотливая, трудоемкая, с короткими, редкими перерывами для отдыха. И археологи, и солдаты, и подсобные рабочие из местных спешили. И понять их было нетрудно — ведь сроки экспедиционных работ вскоре истекали.
Через три дня завал был полностью расчищен, а еще день спустя, когда Салех обломок к обломку реставрировал надгробную плиту, разметили площадку вероятного расположения могильника. После безуспешного поиска сколь-нибудь заметных его следов Меширов принял решение:
— Будем копать там, где нашли самую крупную нижнюю часть надгробия.
Почва — каменистая и плотная — поддавалась с трудом, лопаты тупились, и над лагерем с утра до ночи висело мерное жужжание ручного наждака и надсадный звук обрабатываемого металла.
Когда глубина ямы достигла двух метров, Салех и Меширов решили расширить поиски в горизонтальной плоскости.
Вот тут-то и произошло то, чего они столько дней ожидали с душевным трепетом и надеждой: работавший в яме афганец, запустив руку в щебень, вытащил из него какой-то черный ажурный предмет.
— Вот, — подал он находку Меширову. Потом указал себе под ноги.
Профессор нагнулся над ямой. Из глубины круглыми провалами пустых глазниц на него взирал темно-коричневый череп.
— Кисти! Несите кисти! — не помня себя вскричал Меширов и спрыгнул в яму с поразительной для его возраста поспешностью.
Салех между тем рассматривал первую находку.
— Похоже, часть серебряного шитья с головного убора, — сказал он археологам, сгрудившимся у края ямы.
Меширову передали кисти, и он сам принялся — миллиметр за миллиметром — расчищать почву вокруг останков.
Вечер наступил незаметно.
