— Вот и чудесно, так сказать походное караульное помещение, — блеснул очками Меширов и, продолжая улыбаться, гостеприимно предложил: — Да вы садитесь…
Сержант осторожно присел на самый краешек стула, опустил на колени, как гири на чашки весов, кулаки.
— Ну так вот, — громко, резко выговорил он. — Неправильно это. Из тактических соображений неправильно. Разместить нас надо по двое — в разных палатках, вместе с археологами.
— Я вас понял, — с готовностью подхватил Меширов, а про себя подумал:
«Ох уж эти военные…»
И тут же поймал себя на том, что, глядя на белобрысого сержанта, он все это время подсознательно вспоминал собственного сына. Когда сын приехал из армии в отпуск — такой пугающе незнакомый, повзрослевший, в форменной рубашке, усердно, не по-штатскому выутюженной, — он все-таки воспринял его как мальчишку, для которого армия — школа, полезная, трудная, но всего только школа. Просто не верилось, что оружие, с которым его научили обращаться, не игрушечное, а самое настоящее и стрелять из него можно не только по мишеням и манекенам… Не верилось, хотя сам в таком же возрасте прошел войну, дважды был ранен и так же, приехав однажды домой на побывку, сидел за столом со своим отцом — думавшем, вероятно, иначе…
— В Афганистане давно? — поколебавшись, осторожно спросил Меширов.
Сержант опять посмотрел на лампу, помаргивающую оранжевым огоньком. Светлые его волосы при свете керосиновой лампы казались седыми.
— Полтора года, — негромко проронил он. Не отрывая глаз от коптящего огонька, прибавил потеплевшим голосом: — Отдохну тут с вами недельку, а там — и домой. Вроде — как отпуск…
Меширов украдкой скользнул глазами по длинному узкому шраму, розовеющему на продолговатом лице молодого сержанта, задержал взгляд на планке с пестрыми лентами медалей. В одной из них — серовато-стального цвета, с синей окантовкой по бокам — Меширов узнал медаль «За отвагу». Для Меширова война была не страничкой из учебника истории, а строкой биографии — строкой, которая памятнее сотен и тысяч книжных строк, и он знал цену этой награде: чтобы получить такую медаль, ленточка которой, как сама отвага — строгая, скромная, не бросающаяся в глаза, — надо проявить личное мужество. Нужно проявить его, как принято выражаться у военных, в условиях, сопряженных с риском для жизни.
«А еще говорят, что, мол, теперешняя молодежь — люди без биографии, — подумалось Меширову. — И кто придумал такую чепуху?»
— Пришлось повоевать? — спросил он с уважением и теплотой в голосе.
— Как вам сказать, — пожал плечами сержант. — Что было, то было…
Чувствовалось, пояснять, как достались награды, сержант не расположен.
Впрочем, Меширов тоже не любил вот так, с ходу, первому встречному рассказывать о пережитом.
«Да, неловко получилось», — с огорчением подумал профессор.
— Откуда сам-то? — перевел он разговор в другое русло.
— Горно-Бадахшанская автономная область, город Хорог, — ответил сержант так, словно продиктовал почтовый адрес.
— Из Хорога? — искренне удивился Меширов. — Признаться, я думал, что вы с Украины.
— А я и есть украинец. Таджикский украинец, — впервые улыбнулся сержант. — Вы, конечно, знаете, что во время воины многие таджики брали на воспитание сирот, эвакуированных в Таджикистан с Украины? Вот так и попал в Хорог мой отец. Его приемный отец, выходит, мой дед, — таджик. Вот и получается, что я по рождению коренной таджикистанец, а по национальности — украинец.
Сержант замолчал. Лицо его снова стало не по возрасту непроницаемым.
— Извините, товарищ профессор, — козырнул он, поднявшись. — Посты надо обойти… И еще. Костер ночью жечь не следует, скажите своим. Мало ли что?.. Мы же с костром — как на ладони, а сами — слепые…
— По ночам холодно — вот и раскладываем костер, — тихо, словно оправдываясь, ответил Меширов. — Греются люди.
— Выстрел из темноты, и никакой костер не согреет, — мрачно отрезал сержант. — Пожалуйста, товарищ профессор, предупредите.
— Будьте уверены, товарищ сержант, распоряжусь, — успокоил его Меширов.
Этот юноша, годившийся ему чуть ли не во внуки, вновь поселил в нем чувство какой-то вины…
«Наверное, тоже думает: мы жизнью рискуем, а они… черепки откапывают, — мелькнула горькая мысль. — Шрам-то у него на лице какой… Н-да!»
Он встал из-за стола, намереваясь сию же минуту идти к костру, но тут в палатку вошел Салех.
— Посторонний в кишлаке объявился, — взволнованно сказал доцент. — Вечером пришел. Говорят, без оружия, но оборванный весь, словно в какой-то передряге побывал…
На лбу сержанта прорезалась глубокая морщина, брови сошлись к переносице.
— Так, — процедил он сквозь зубы, — могу я потолковать с теми, кто принес эту весть?
— Узнал я от наших рабочих. Можете поговорить с ними сами. Готов быть вашим переводчиком, — ответил Салех.
— Спасибо, — к удивлению доцента, перейдя на фарси, поблагодарил белобрысый сержант и на фарси же продолжил: — Пойдем посмотрим. А про костры… — уже по-русски обратился сержант к Меширову, — вы уж не забудьте, товарищ профессор…
— Будет исполнено, — ответил ему Меширов. — Я как раз собираюсь… А вы что, думаете, это один из…
