— Ну что же, — лейтенант мельком глянул на часы. — Новую рацию вам привезли, продовольствие ребята, наверное, уже выгрузили. Ну а что касается вопросов службы, — добавил Дубровин, вставая, — Еременко в курсе событий. По сему — удач вам, уважаемый Николай Степанович.
Он козырнул и подал профессору руку.
В эту минуту в палатку заглянул Салех.
— Не помешал? — спросил он. — Хочу сообщить, что вновь прибывшие размещены и накормлены, что рация в порядке, а продовольствие отгружено.
— Что и требовалось доказать, — подвел итог Дубровин и вышел вместе с Салехом, тщательно задернув за собой полог.
Меширов, откинувшись на спинку стула, вытянул ноги.
Во время разговора с лейтенантом его ни на минуту не покидало чувство, в чем-то очень похожее на вину. «В самом деле, — размышлял он, — ради них гоняют военную технику, отвлекают людей, место которых в боевом строю; тратят серьезные средства, а они? Они не могут похвастаться даже мало-мальски приличной находкой».
Археологические раскопки в стране, где идет необъявленная война… И звучит-то вроде бы нелепо… Однако «нелепо» лишь на первый, поверхностный взгляд. Как мало знают афганцы об истории своей родины, о ее культуре, и как велика теперь здесь тяга к знаниям. Что ж, ничего в этом нет удивительного: свободные граждане свободного Афганистана хотят разгадать, казалось бы, навеки похороненные тайны, понять, чем жили их предки, что они создавали и к чему стремились.
Таким был и Салех. С ним, бывшим своим аспирантом, он, Меширов, давно и сердечно сдружился еще во время учебы Салеха в Москве. Потом — совместные экспедиции. Научные конференции с жаркими спорами, в которых рождается не только истина, но часто и большая дружба.
При всей своей замкнутости и неразговорчивости, что свойственно многим афганцам, Салех был неисправимым оптимистом. Он горячо переживал за дело, и если уж за что-нибудь брался, твердо доводил до конца. Вдобавок Салеха отличали необыкновенная работоспособность и упорство. Работа с ним доставляла Меширову не просто истинное удовольствие, но и заражала творческим азартом.
Однако эта экспедиция перспективами, увы, не обнадеживала.
Уже через десять дней они с Салехом пришли к однозначному выводу: это маленькое горное поселение относится к десятому веку. Жили в нем скотоводы. Археологи пытались отыскать хотя бы один сколько-нибудь оригинальный предмет быта или орудие труда. К сожалению, ничего из этого не вышло. Несколько битых глиняных кувшинов, костяная рукоять ножа, наконечники стрел…
«Ординарные, малоинформативные находки», — вздохнул профессор.
Археологические раскопки, конечно, пока продолжались. Но уже, что называется, из принципа. В расчете разве что на какую-нибудь счастливую неожиданность. В общем, как говорил Салех, удача все равно что птица Симург. Кто не верит, что она существует, тот никогда не поймает ее за хвост.
Вот и долбили спрессовавшийся щебень, добираясь до фундамента канувших в Лету построек, работали до седьмого пота под изнуряющим майским солнцем, с каждым днем набиравшим силу и палившим нещадно, проклинали ветер, обрушивающий на лагерь тучи остро жалящей пыли. И все это ради птицы Симург — мифической птицы удачи…
Постепенно, но неуклонно настроение у всех шло на убыль. Даже оптимист Салех — и тот с каждым днем все больше мрачнел, все чаще впадал в апатию. Он уже не бросался опрометью к тому, кто, судя по его восторженному крику, нашел что-то диковинное. Теперь знал наперед: диковинка окажется на поверку сущей ерундой.
Собственно, раскопки можно было уже свернуть и со спокойной совестью возвратиться в Кабул. Если бы не старый могильник. Его совершенно случайно обнаружили под грудой камней, образовавшейся в результате горного обвала. Вернее, пока это был всего только гипотетический могильник: среди обломков белого кварца был найден фрагмент надгробной плиты с вязью арабского письма.
Салех предложил такую версию: надгробие по мусульманским обычаям ставится вертикально, следовательно, камнепад, низвергнувшийся с гор, скрыл под собой и сам могильник.
Работа предстояла каторжная. Нужно было расчистить завал, состоящий из крупных глыб, песка и щебня.
Но раз надо, — значит, надо, и три дня назад палаточный лагерь перенесли поближе к могильнику.
Профессор, нащупав в кармане коробок, чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу. Все это он делал машинально, продолжая думать о том, что завтра дехкане из соседнего кишлака обещали пригнать упряжки волов, чтобы оттащить в сторону наиболее крупные глыбы.
«Да, этот могильник — наш последний шанс», — подумалось профессору, и тут же он услышал:
— Товарищ профессор…
Откинув брезентовый полог, в палатку заглянул сержант.
— Извините.
— Да, да, — закивал Меширов, — пожалуйста, прошу…
— Караул разведен, — доложил сержант. — Но тут вот какая проблема, — поглядел он вприщурку на язычок пламени, подрагивающий за стеклом керосиновой лампы, — разместили нас неверно…
— То есть? — недоумевающе глянул на сержанта профессор.
— Нас — шесть человек, — пояснил сержант, — и все мы — в одной палатке.
