— Разберемся, — сурово бросил сержант и шагнул в темноту, где длинными оранжевыми лентами извивалось пламя костра, высвечивая пятнистый брезент походных палаток.
В кишлаке жил родственник покойной матери Али-Мухаммада — одинокий старик Хасан — одноглазый, скрюченный болезнями, мрачный гончар. Племянника он принял настороженно.
Для богобоязненного старика не было тайной воровское прошлое Али-Мухаммада, хотя всем в кишлаке гончар рассказывал об Али, как о добропорядочном и трудолюбивом молодом человеке, не желая позорить родственника. Сейчас же, придирчиво всматриваясь в лицо, одежду нежданного гостя, он не скрывал своего недоверия к нему.
— Зачем пришел? — спросил наконец с неприязнью.
— Долго шел, через горы, — начал Али-Мухаммад скорбное свое повествование. — Мумиё искал. Плохо в городе, болеть начал… — Он распахнул грязный халат и постучал кулаком по груди, натужно кашлянул. — Доктор сказал: свежий воздух нужен, труд… Вот и пришел.
Гончар с подозрением крякнул.
— Денег нет у меня, — предупредил он поспешно. — Помощник нужен, однако. Дом твой, хлеб твой… Оставайся. Но работать будешь. Так кормить не стану.
Али-Мухаммад с готовностью кивнул:
— И пес за лай получает объедки.
Совершили вечерний намаз. На ужин старик подал в грязной тряпке сухие пресные лепешки, мост — кислое молоко — и несколько яиц. Али, хотя он был голоден, как волк, едва сдерживал злобу, поглощая эту скудную пищу. Он привык к мясным консервам и к спиртному; да, он здорово пристрастился к виски, которым не брезговал как и все в их отряде, оправдываясь тем, что Коран запрещает пить вино, а вот насчет виски там ничего не сказано…
От грубых лепешек, покрытых коростой подгоревшей ячменной муки, саднило горло, в мосте попадалась коровья шерсть, но Али старательно держал себя в руках, изображая покорность и предупредительность к приютившему его старику, понимающе кивая, слушал его, несущего какой-то вздор о том, как трудно продать теперь горшки, кувшины и всякие миски, о плохой глине, об инструменте, который никуда не годится… Табаком в хижине Хасана тоже, разумеется, даже не пахло, а так хотелось закурить после этого паршивого ужина!..
Помогла постепенно наваливающаяся сонливость, убившая все желания, принесшая облегчение. И даже радость. От сознания того, что можно наконец-то провалиться в сладкое небытие, не опасаясь змей, не дрожа от холода под ночным небом, ощущая всем телом тепло очага…
Последним напоминанием о треволнениях уходящего дня ворвались в сознание Али неясные слова старика о чужаках — пришлых людях, появившихся недавно в долине и что-то ищущих в земле…
Это было важно, но Али не мог сосредоточиться, не мог противиться обволакивающей сознание дреме.
И приснилось ему ужасное: отгребает он щебень из расселины, но нет там винтовки, нет боевого пояса в тайнике на уступе, а выползают из скальной трещины черные змеи и, шипя, Окружают его. И никак не выбраться из этого круга, поблескивающего аспидной чешуей.
Он проспал часа два или три. Но внезапно в его сон, глубокий и безмятежный, властно, требовательно ворвался какой-то чужеродный звук.
Стучались в дверь. Али-Мухаммад ничуть не сомневался: пришли за ним.
Страха и смятения не было. Он давно научился держать себя в руках и ни при каких обстоятельствах не терять голову. К тому же, едва переступив порог дядиного дома, он был не только готов к такому повороту событий, но и ожидал его. Он заранее продумал и тщательно взвесил и поведение свое, и слово, и даже интонацию.
Растормошив Хасана, он указал ему на дверь, в которую настойчиво стучали. Старик, кряхтя, поднялся с вытертого ковра, прошаркал босыми ступнями к двери, отодвинул ржавую щеколду.
В хижину, тускло освещенную огнем очага, вошли пятеро: русский сержант, два царандоевца, а с ними — еще двое в серых чекменях.
«Очевидно, бойцы из здешнего отряда защиты революции», — догадался Али-Мухаммад.
Все пятеро были при оружии.
Русский включил электрический фонарь. Сноп слепящего белого света ударил Али-Мухаммаду в глаза, потом переместился на Хасана, ощупал разобранные постели, прошелся по стенам убогого жилища и снова вперился Али-Мухаммаду в лицо.
— Али… — внезапно уверенно произнес один из местных. — Это Али-Мухаммад, племянник его… — ткнул он желтым узким пальцем в сторону Хасана. Тот стоял, согнувшись в полупоклоне, поникший и перепуганный.
— Документы, — потребовал царандоевец.
Али-Мухаммад отлично владел собой, неторопливо приподнял подушку, вынул из-под нее обернутые в жеваный целлофан бумаги. Что-что, а с паспортной книжкой у него был полный порядок.
Царандоевец тщательно пролистал паспорт, осмотрел его со всех сторон и передал русскому сержанту.
— Как попал сюда? — неожиданно для Али-Мухаммада на фарси спросил русский.
