— Революционеры, — молчать смысла не вижу. — Как-то вот на днях познакомились мы с неким гражданином Светлым.
Рассказ получился коротким, потому как говорил я пока только о фабрике и революционерах. Слушали, надо сказать, внимательно. О подвале том преподозрительном я тоже упоминать не стал. А вот сомнения некоторые о слепоте городовых озвучил.
— Любопытно, — произнёс Карп Евстратович и чуть нахмурился. — Стало быть… да, пожалуй, соглашусь с вами. Подобное своеобразное место обязано было привлечь внимание. Поэтому и дом, и люди или находятся под негласным надзором, или же…
— Кем-то высоким велено надзирать в других местах?
Он чуть морщится.
— Да. К сожалению. После… скандала и отъезда Алексея Михайловича в жандармерии стало неспокойно. Видите ли… существуют весьма различные взгляды на проблему, так сказать, революции и революционеров. От крайне либеральных, требующих едва ли не роспуска Третьего отделения и предоставления гражданам всех возможных свобод, до столь же крайне радикальных, полагающих, что пришло время установить комендантский час, увеличить количество жандармов, ужесточить законы и всех, кто хоть как-то попадает под подозрение, отправлять в ссылку. Алексей Михайлович был и пока ещё является компромиссной фигурой. Он полагает, что одними запретами ничего не добьёшься, но и абсолютная свобода — путь к хаосу. Он придерживается мнения, что давно назрела необходимость реформ, прежде всего в отношении рабочего класса и крестьян. При том он достаточно авторитетен, чтобы обе стороны прислушивались. И Государь вновь же благоволил. Государь тоже всё понимает, но далеко не всегда свободен в своих поступках. Некоторые дела… лучше перепоручать доверенным лицам.
И Алексей Михайлович таковым был.
— Но теперь он…
— Пока не отставлен. Официально находится на излечении. Мы поддерживаем слухи, что ранения не столь серьёзны, что прогнозы благоприятны и в скором времени Алексей Михайлович вернётся к службе.
— А на самом деле?
На этот вопрос Карп Евстратович отвечать не спешит. Но потом, выдохнув, признаётся:
— Вряд ли он доживёт до Пасхи.
А когда у нас Пасха-то? Чтоб… она ж каждый год по-новому считается. Но весною точно. Стало быть, надо идти.
— И чем дальше, тем сильнее обостряется противостояние… впрочем, вряд ли вам это интересно.
Он прав, само по себе — не особо.
— Если брать в отношении… вас, точнее господина Светлова… гражданина Светлова, то речь может идти как о чьём-то весьма давнем и, судя по услышанному, успешном агенте, так и о личности относительно независимой, но находящейся под присмотром.
— Это как? Нет, с агентом я понял. А личность, ну и всё прочее?
Из кармана Карпа Евстратовича появился ещё один платочек. Ну да, жарковато. И щит ему держать приходится. Вон, дышит тяжко.
Как бы не надорвался ненароком. Дурацкая выйдет ситуация.
— Это просто. И одновременно сложно. В нынешней борьбе за место близ трона сошлись, как говорю, две партии. Либералов представляет князь Весницкий, личность весьма своеобразная, а вот во главе консерваторов до недавнего времени стоял Воротынцев. Впрочем, по мнению многих, он был достаточно умерен в своих взглядах. И этим не устраивал некоторых иных влиятельных лиц.
Ненавижу политику.
Но чую, придётся и в это болото нырнуть.
— Его наследник пока занимает место покойного дядюшки или кем он там ему приходится скорее номинально. Всерьёз его не воспринимают, но князь Ананьев, фактически занявший место Воротынцева, продолжает покровительствовать роду. А нынешний глава Воротынцевых в свою очередь всячески поддерживает начинания князя.
— Любовь и единство?
— В ваших устах это звучит… почти оскорбительно. Однако у князя обширные связи. Опять же, его инициативы многим промышленникам представляются… интересными.
— Это какие?
Скрежет над головой ненадолго прервал разговор. И Карп Евстратович поморщился:
