Услышав слова из знакомого ассоциативного ряда, Хайки довольно рассмеялась.
– Теперь ты мой учитель.
– Это вряд ли. Я ни для кого не могу быть учителем, – отмахнулся мутант. – Это слишком важное звание.
– Да ты же учишь, значит учитель. А какая цель у тебя? Ты сказал – сверяться с собственной целью.
Мне тоже было интересно, почему Ястреб Джек шатается, где попало, и куда он направится после. Мутант сделал несколько затяжек.
– Я хочу найти место, где я нужен.
– Как это? – моргнула Хайки.
– Понимаешь… – он подбирал слова. – Цепь событий ведет меня куда-то, в ней есть смысл. Я постоянно ощущаю, что где-то есть место, где я найду свое призвание, но пока его не обнаружил.
Пиро подняла бровь:
– То есть ты просто шатаешься везде в надежде, что тебя осенит? И ты не хочешь ничего конкретного? Только это?
– Пожалуй.
Ястреб Джек охладел к разговорам, хотя в замечании Хайки были все резоны.
– Это самая дурацкая история из всех, что я слышала. Наверное, я должна подумать и извлечь из нее какой-нибудь дзенский урок, но пока… Эй, что это за звук?
Хайки обеспокоенно привстала на руках и прислушалась. Ястреб Джек сдвинул брови и уставился на меня разными глазами.
– Мне это не нравится.
Тут я тоже осознал, что шум в ушах, который я принимал за подвывание ветра все последние полчаса, идет из багажника машины. Звук был низкий, но негромкий. Он мог бы раздаваться от медленно крутящейся центрифуги с большими лопастями или очень толстой трубы. Придя к молчаливому согласию, мы с Джеком подошли к багажнику – и я быстро его распахнул.
– Пора разобрать трофеи! – Хайки протиснулась между нами.
Шум шел из глубины багажника, так что время разбирать украденное действительно настало. Сверху лежала позолоченная статуэтка, когда-то стоявшая у входа в ангар, целая кипа бумаг, не слишком старательно свернутых в рулон, и мешок с табличками, куда Джек нагреб также несколько стоявших рядом книг, пару ножей и старинную чернильницу. Не представляю, кому кроме Рё в этом мире нужна чернильница, хотя я мог ошибиться в назначении предмета.
Я осторожно выложил добычу и понял, откуда раздается гудение. Его издавал стеклянный куб, внутри которого бесновался необъяснимый кусок материи. Он перестал изображать предметы и стал просто расплывчатым и диким пятном, которое билось внутри стекла.
– Что это за чертовщина такая? Сделайте что-нибудь или я его расплавлю!
– Не-не-не. Держись подальше, Хайки! Это ценный трофей, его можно продать за хорошие деньги.
Куб продолжал беситься, складываясь в невероятные контуры и меняя громкость звука.
– Он что, собирается взорваться? Это похоже на протечку. Как около искажений. Мы не должны его трогать!
Пиро начала нервничать и от волнения подожгла мешок с табличками. Джек Ястреб стремительно выкинул его из машины и закидал песком. Куб продолжал поднывать, будто чуял близость границы искажений и хотел избавиться от оков.
– Хайки, отойди, – приказал я. – Не хватало еще, чтобы заказчик с нас головы снял потому, что ты сожгла добычу. Не думаю, что куб опасен, но что-то его разбудило. Кто-нибудь знает стихи?
– Что?!
Хайки и Джек были единодушны. Куб завизжал и, кажется, начал плавить стеклянную оболочку, пиро отпрыгнула подальше.
– Если это кусок живого города, их заклинают поэзией. Да что вы уставились! Из Сативы им отправляют поэтов, пока не найдут подходящий ритм. Некоторые даже живут в прирученных городах, горя не знают. Я, правда, думал, что это все бред сивой кобылы, но мир припас открытия… Не думаю, что живым городам нравятся стихи, просто ритм их как-то упорядочивает, заставляет принимать одну форму, а не сто тысяч. У ученых даже была идея, что поэты смогут войти в зону искажения и выйти обратно без всяких проблем, но не слышал, чтобы это сработало.
– Это ядреная брехня! Я стала тупее, просто тебя выслушав! Я предпочитаю сжечь его, пока он не вызвал демонов из ада.
– Ну хоть пару строчек вспомните, ничего в голову не идет… Попробовать-то надо!
Ястреб Джек прочистил горло:
– У Дженни-красотки острые груди,
Сколько ни жамкай, ее не убудет.
Доброе сердце у Дженни в груди,
Мимо, братишка, ты не проходи!
Не знаю, как на куб, а на Хайки слова подействовали безотказно – глаза ее широко распахнулись, а челюсть отвисла. Еще она, кажется, сильно покраснела.
– Сколько ни жамкай? Что это за поэзия такая? Я думала, поэзия – это когда караванщики поют свои сказания около костра.
– Да вы и такого не вспомнили! – обиделся Ястреб Джек. – Слышал в кабаке, прилипло… Задорная песня, между прочим. Попробуйте сами вспомнить что-нибудь в такой недружелюбной обстановке!
Я решил последовать его совету и вдохнул поглубже:
– Помнит войну она
первую в мире:
Гулльвейг погибла,
пронзенная копьями,
жгло ее пламя
в чертоге Одина,
трижды сожгли ее,
трижды рожденную,
и все же она
доселе живет.13
Ритмически я постарался, но куб мои старания не оценил, продолжая гудеть и показывать пугающие виды.
– Это было неплохо, – понимающе кивнул Ястреб Джек. – Где такому учат?