– Да, видеть все варианты будущего полезно. Но твой вариант неверен. Я уже пятьдесят лет мучу воду, готовясь к этому моменту. Будут ли волк и ягненок пастись вместе? Объединятся ли галлейцы с альбанцами, которых только что пытались уничтожить? После Тикондаги падут и другие крепости. Миддлбург, Лиссен Карак, Альбинкирк, Ливиаполис, Харндон, Арле. И в старом мире тоже, пока мы держим все порталы и все точки силы.
Шип выпрямился, уловив в его голосе нотку фальши. Он благословлял свое каменное лицо и магические улучшения тела. Он не дрожал и ничем не выдал себя, разве что движением пальца. Но он почувствовал, что у Эша есть план действий после падения Тикондаги. И Шипа в этом плане не было.
Эш усмехнулся:
– Зачем мне тебя предавать? Ты – моя аватара в этой сфере. Я не могу одержать в ней победу без тебя. Я вложил в тебя много усилий. Можно даже сказать, – он снова усмехнулся, – что я сложил все яйца в одну корзину.
Шип попытался понять, что Эш имел в виду. Или чего он хочет.
– Ты не замечаешь многого, – обвиняюще сказал он.
Эш повернулся и посмотрел на него. Шипа на мгновение охватил ужас.
– Мне нравятся твои черные мотыльки. Очень умно.
Шип вздохнул – как будто зимний ветер пошевелил опавшие листья:
– Один из них уничтожил целую деревню и не оставил никаких следов.
– А другого убила девка с палкой, – заметил Эш.
Шип кивнул.
– Мои убийцы выйдут из мрака после полуночи. То поколение, которое я отправил уничтожить Темное Солнце, должно быть полностью неуязвимо по отношению к обычным людям. Они существуют скорее в эфире, чем в так называемой реальности.
Эш посмотрел на звезды:
– Ты растратишь их на смертного, который угрожает тебе, – но на самом деле он никто. Я даже не учитываю его в своих подсчетах.
– Правда? – спросил Шип после паузы.
Эш кивнул черной головой:
– Он ничто. Мальчик, раздувшийся от гордости и тщеславия. Ты замечаешь его только потому, что у него есть то, чего не было у тебя. Богатство, власть и красота. Если уж я вынужден быть твоим учителем, придется тебе это объяснить. Он еле виден в эфире. Настолько он ничтожен.
– Это невозможно, – нахмурился Шип, – в эфире он пылает, как солнце.
– Ты преувеличиваешь. – Коса сверкнула.
Шип затих, пытаясь понять, что Эш имел в виду или что он только что отбросил.
– После Тикондаги никто не пойдет против тебя.
«Это ты так говоришь», – подумал Шип.
Морган проснулся где-то в университете в Ливиаполисе и обнаружил, что Танкреда в конце концов все же осталась с ним. Ее брат храпел, сидя на стуле. Она принесла с собой нужную ему рукопись, и он тут же углубился в чтение.
Более того, Танкреда спала рядом с Мортирмиром, который лежал на скамейке с парой вениканских линз в одной руке и малоизвестным трактатом «Оптика», принадлежавшим перу кого-то из магистров прошлого, в другой. Он осторожно положил книгу и линзы на пол.
Она открыла карие глаза.
– Ты очень красивая, – сказал он.
– Почему ты никогда не называешь меня умной, изящной или хоть упрямой или образованной? – сонно спросила она. – Почему только красивой? Кто нашел рукопись о линзах, а? Для этого нужна красота?
Мортирмир посмотрел на ее брата, а потом рискнул, склонился над ней и накрыл ее губы своими. В голове у него промелькнула тень Гармодия, и он дернулся.
Ее губы оставались плотно сомкнуты, но потом он лизнул их кончиком языка, и они приоткрылись. Чуть-чуть. Сводя его с ума.
Она заурчала, как злая кошка. Но она не злилась – она извивалась под ним, а потом сдвинулась, обняла его.
Он погладил ее по шее, немного задержал руку, ощутил, какая мягкая и нежная у нее кожа, она снова пошевелилась, ее губы сдвинулись, а язык…
И тут она села.
– Ты вполне живой. Пора работать над заклинанием!
Впервые с того мгновения, как он получил силу, Мортирмир проклял всю магию.
Первый день в дороге Амиция провела, убеждая себя и сестер, что она не вводит их в искушение, не ведет на поругание и на смерть. Поездка вместе с Красным Рыцарем и его войском, которое состояло вовсе не из странствующих рыцарей, а из наемников, пугала ее спутниц.
Сестра Мария, высокая тихая девушка, отличалась блестящим умом, очень прямо держала спину и говорила красивым голосом, как в реальности, так и в эфире. Ей только исполнилось семнадцать – слишком юна, чтобы путешествовать, – и видно было, что изо дня в день она борется с мирскими соблазнами – иногда удивительными, а иногда жуткими. Хорошенькая, она страдала из-за того, что ей хотелось быть красивой. Это шло вразрез с ее тихой и искренней набожностью. Верхом она ездила плохо, потому что родилась в крестьянской семье, но отвергала помощь с юношеским негодованием. Солдатам очень нравились ее светлые прямые волосы и льдисто-голубые глаза.
Сестра Катерина, не столь холодная, славилась ехидством. Волосы у нее были рыжие и кудрявые. Ей уже исполнилось тридцать, она рожала и потеряла дитя. Происхождения она была благородного, и в монастыре долго пытались выбить из нее гордыню бесконечными епитимьями и не менее бесконечными стирками.
