Иван с ужасом подумал: «Как меня легко запугать страшилками Сильвестровыми… Правильно, любая болезнь, даже моя остуда, дана свыше – по грехам нашим… А какой мой-то грех? Что полетел после казанской победы к супруге-роженице, а не остался в Казани с большим войском, чтобы веру христианскую там утвердить до конца?.. Вот и за маленьким сомнением спешит большое, вот и маленький катящийся с горки снежок болезный обрастет многими хворами и превратится в огромную иссушающую плоть и душу болезнь… Нищий болезни не ищет, а к царю они сами бегут… Вот и он уже внушил мне, что болезнь может прилипнуть ко мне, в нутро войти, если не приму ледяную купель прямо за ним… Может, раздеться и сигануть, как раньше?..». Иван закрыл глаза и поежился в шубе, почему-то не спасающей от февральской стужи, представив свое погружение в ледяную купель после новообращенного Симеона.
– Как-нибудь потом… – пробурчал Иван, чувствуя, как мурашки ледяного озноба побежали по его спине, пробрав до нутра, до костей… – Вместе с князем Курбским и тобой, хан еще искупаемся…
И снова воспаленный царев мозг царапнула жестокой мыслью придуманная тут же страшилка: «Вот, даже хан внушил себе, что любит Христа, потому и спокойно вошел в ледяную воду… А я боюсь из-за простуды окунуться в ледяную купель, значит… Что значит?.. А то, что совесть не чиста, не спокойна, что раньше времени из Казани уехал, полной победы на хемле неверных не утвердил… Вот твоя больная совесть и породила лихую болезнь – сначала маленькую, как снежок, потом все больше и больше… Комом обернется страданий болезных… И выходит, что хан из неверных вчерашних уже любит Христа больше, чем я… А потому то выходит, православный царь, пусть немгого приболевший любит Христа меньше, чем хан… Только нельзя мне сейчас в болезнь срываться… Вдруг – снова-здорова грызня боярских партий, опять суета и смута вокруг престола?..». Иван стал поспешно сбрасывать с себя шубу… Кто-то пытался его остановить… Он сказал что-то резкое, стал сопротивляться и тут же – уже без шубы, с разодранным воротом – ослабел, почувствовал подступившую к сердцу и голове дурноту и обмяк в чьих-то руках… Последней мыслей в затухающем сознании была: «Только не «железа» лихая?..»
Даже во время крещения хана царя не покидали тревожная вести из Пскова, Новгорода, Казани… Смертоносная язва-чума, под именем «железы», опустошала северные русские земли – тысячи и тысячи умирали в Пскове. Опасаясь вспышки эпидемии в Великом Новгороде, его жители выгнали из города всех псковских купцов и сожгли их добро. Новгородцы не смогли уберечься от этой пагубы. Скоро их архиепископ Серапион, оказывая последние христианские почести при погребении, гибнет. Митрополит и царь долго молились за страдающие Псков и Новгород, отпуская с наставлениями добрыми в опасную новгородскую епархию – на епископскую кафедру – иеромонаха Пимена Черного из Андриановской пустыни…
И еще у царя были мучительные угрызения совести – не до конца он довел дело в Казани – после победного похода… Некоторые вельможи злословили в адрес государя, что напрасно тот отказался внимать советам мудрых бояр остаться надолго в Казани с войском, а, наоборот, поспешил в объятья супруги до полного покорения всех диких народов Казанского ханства, обращения всех их в христианство. И, как назло, тревожные вести о повальной гибели московских купцов, стрельцов и казаков – десятками и сотнями – разрывали Иваново сердце. Особенно царя выбила из равновесия трагическая история воеводы Бориса Салтыкова, выступившего с карательным отрядом конницы и пехоты из Свияжска зимой на взбунтовавшие племена черемисов, вотяков, мордвы, чувашей… А воеводу самого покарали… Когда конница и пехота русская увязла в непроходимых снегах, те, кого воевода думал усмирить словом, огнем и мечом, на лыжах окружили отряд и почти всех уничтожили. Пятьсот тел остались на снегу, раненого воеводу черемисы Салтыкова взяли в плен и на глазах своих соплеменников зарезали. При дворе все подавлены, и уже многие приближенные, не нюхавшие пороху, объединяясь в трусливые стаи, осмеливались предлагать царю отдать мятежным мусульманам и диким племенам только что покоренные земли.
В негодовании, срываясь и мучаясь, Иван находил в себе силы переубеждать своих упорствующих приближенных, готов уже был отдать приказ отличившемуся под Казанью Курбскому выступать с войском, но силы были уже на пределе и могли вот-вот покинуть царя. Иван на крещение казанского хана пошел, уже простуженным, не столько для того, чтобы хану сделать приятное и приобрести в нем верного союзника, сколько себя приободрить – дать душе встряхнуться от тоски и уныния. А душе было – тревожней некуда, да и плоть уже подтачивалась болезнью. Народ любил присказку: «У кого что болит, тот о том и говорит», а у царя и душа болела, и болезнь тело подтачивала, а он молчал – как рыба об лед…
