Сторонники Ивана Грозного действительно опасались опасного престолу и всему Русскому государству заговора боярского, когда вокруг нового претендента Владимира Старицкого, соперника пеленочника-царевича Дмитрия, могли бы консолидироваться «лучшие люди» Новгород, показавшие уже боевые клыки и недовольство московскими порядками во время свержения главы Думы Ивана Бельского и митрополита Иоасафа. Ведь в таком случае за новгородскими «лучшими людьми» и Владимиром Старицким выступил бы и король Литвы и Польши, и латинский Запад. Но кроме стародавних политических противоречий Новгорода и Москвы нельзя было забывать, что именно из Новгорода в столицу и другие русские земли пришла ересь жидовская.
Ведь эта ересь, подрывающая дух православия тоже появилась и проявила себя во всей красе и мощи тоже во время первого династического кризиса во время правления Ивана Великого – борьбы за престол нестяжательской партии великой княгини Елены Волошанки и Дмитрия-внука с партией стяжателей-иосифлян великой княгини Софьи Палеолого и ее сына Василия. Чем болезнь царя и смута престольная не время для нового рывка ереси и еретических партий, которым снова представляется шанс сыграть на династических разногласиях царского семейства Ивана Грозного и соперничающего семейства Владимира Старицкого – с сонмом сторонников в стране и за рубежом.
Сторонники Ивана Грозного догадывались и о другом печальном развороте событий для Руси в случае, если бы после смерти царя и боярского заговора противников пеленочника Дмитрия и Захарьиных взошел бы 19-летний Владимир Старицкий. Перед ним сразу же замаячили бы заманчивые перспективы задушить царевича-пеленочника Дмитрия еще в колыбели и тем самым утвердить на троне новую сильную династию московских последних Рюриковичей, тем более у тщеславной матери Ефросиньи Хованской-Старицкой из знатного рода Гедеминовичей и Патрикеевых не было больше сыновей. К тому же с приходом к власти нового царя из недр родов нестяжателей Патрикеевых как бы брался реванш в первой династической войне конца 15 века, когда уже венчанного на царство Дмитрия-внука отправили в тюрьму и убили силы, принадлежащие стороне партии Софьи Палеолог и стяжателей-иосифлян…
Догадывались сторонники Ивана Грозного в момент его смертельной болезни, что в лице Владимира Старицкого на московском престоле латинские Рим, Венеция, Священная Римская империя увидели бы правителя, который помог бы им в осуществлении старой «идеи фикс» – крестового христианского похода, латинян и православных – против неверных турок. Если к «священной войне» папа римский с австрийским императором и венецианцами не смогли привлечь деда Ивана Грозного и Андрея Старицкого, Ивана Великого, прельщая того завоеванием Константинополя – для получения наследства Софьи Палеолог, то надежды «бить султана» латинский Запад связывал не с Иваном Грозным и с Дмитрием-царевичем, а скорее с Владимиром Старицким.
Все было против смертельно больного Ивана Грозного и его потомства с царицей Анастасией в династической и политической войне за власть – и боярские партии, поддерживающие Владимира Старицкого, и латинский Запад, и остатки не до конца разгромленной еретической партии жидовствующих с заграничными пособниками. Многие из врагов и недругов Ивана Грозного были уверены, что душа его готова вот-вот отлететь. А между тем, в это время мук телесных и душевных первого русского царя его двоюродный брат Владимир с амбициозной матерью Ефросиньей, мечтающей о мести роду царя за погубленного мужа и восшествии сына на престол, устраивали роскошные пиры и созывали со всех концов верных сторонников и вооруженных людей для захвата власти. Денег и усилий не жалели князья Старицкие и их прихлебатели, чтобы с помощью детей боярских и новгородцев мятежных расчистить путь к трону и, если надо, в страх обратить соперников из других боярских партий…
Иван лежал на широкой измятой несвежей постели с полузакрытыми глазами. Безвольное тулово царя было приподнято на подушках. За долгое время беспамятства и затяжных провалов сознания в горячечном бреду он потел, покрывался нездоровой испариной на высоком черепе. Рыжеватая щетина отросла на впавших щеках за время болезни, когда уже несколько дней подряд его жизнь балансировала на тонкой струне, и ей ничего не стоило сорваться в черную пропасть смерти. В полусне ли, наяву ли в воспаленном мозгу стучала заполошным скворчонком шалая мыслишка: «Упасть и пропасть ничего не стоит, а ты попробуй – не упади и не пропади…». Он ни о чем не думал, но задыхался от жара и дышал часто и мучительно, иногда со свистом и хрипом, разверзнутый рот его весь запекся от нутряного жара и прерывистого дыхания…
Царь только что совладел с сознанием и услышал заключительную часть у своего изголовья беседы врача с несколькими боярами и советниками «ближней» Думы. Врач, обрусевший немец говорил тусклым невыразительным голосом:
