Но побаивался Курбский встрять в козни и интриги боярские, защищать того же дворецкого, памятуя, что сам же рассказал о родовых связях Кубенских князей с новгородцами и пресловутым Шемякой, ослепившим прадеда Ивана, Василия Темного и сбежавшего в Новгород, где его и достала месть через «яд в куряти» мстительного московского государя. Да и Федора Воронцова, с которым вместе с государем в ледяную иордань на Крещенье погружались, не собирался выручать и вызволять из беды не по годам рассудительный князь ярославский, Андрей Курбский. Как никак с опалой и низвержением Федора Воронцова освобождалось место дружеское в сердце государя, а свято место пусто не бывает – это дружеское место мо в скором времени занять и сам Андрей Курбский, великий книжник и отменный воевода…
Курбский знал, что в последнее время Иван-государь досадует на друга Федора, которого он еле-еле спас от бояр и вытащил из костромской опалы после расправы над Андреем Шуйским, мол, «Кого государь пожалует без Федорового ведома, Федору досадно». Знал Курбский и о том, что досада прежнего государевого любимца была вызвана сильным возвышением при дворе дядьев Глинских и приближением государем к себе худородного дьяка Захарова… Но боялся встать Андрей Курбский поперек влиятельных дядьев и дьяка-наушника, хоть Иван давал понять ему, что не прочь разобраться окончательно в странной запутанной ситуации с мятежными жалобщиками-новгородцами…
Иван, уже распорядившись о лютой казни Кубенского и Воронцовых – повелел отрубить им головы, объявив, что они заслужили такого страшного наказания прежними грехами и беззакониями – все же не утерпел и завел приятельский разговор с Андреем Курбским.
– Вот говорят в народе, Андрей, у Бога милости много, Бог на милость не убог… Велик Бог милостью… Про государя такого в народе не скажут… Вот казню дворецкого с такими же как и у тебя ярославскими корнями, друга Федора жизни лишу, разве это дело справедливое? Гнев одно, а справедливость другое…
– Где гнев, там и милость, государь… – тихо сказал Андрей.
– А я думаю сейчас о том, что и гнев и милость могут быть грозовыми… Как во время грозы дерево, а то и лес загорается от молнии – и тут же дождь может пожар возникший потушить… Ведь на грозу бессмысленно ругаться и сопротивляться ей… Говорят же в народе: загорелся бел свет от милости Божьей – от грозы; а еще, и от милости Божьей погибают – от той же очистительной для всего живого и сущего грозы… – Иван испытующе поглядел на приятеля, может, он внесет свою лепту в его рассуждения о «грозовой милости», которой можно и казнить и миловать.
– Гроза грозой… – промямлил Курбский. – …Только сколько не искать, а милости у государей не сыскать… Так тоже говорят в народе…
И отказался Курбский дать ход пришедшим ему в голову мыслям – рассказать государю о сговоре Глинских и Захарова против Кубенского и Воронцовых. «Объяснять долго и муторно, так и самому можно оказаться в неприглядном виде, сталкивая лбами Ивана-государя с его родными дядьями и ближним худородным дьяком – пусть делает, как задумал, в грозовом порыве ярости и гнева… Господь ему судья!»
В конце концов, после недолгих, но мучительных колебаний Иван велел отсечь головы прямо в своем стане, перед своими шатрами дворецкому Ивану Кубенскому, вместе с первым другом-боярином Федором Воронцовым и сыном опекуна Михаила Воронцова, боярином Иваном…
Способствовав падению партии Шуйских, и бывши ярым врагом Ивана Кубенского, вместе с Шуйскими свергнувшего главу Думы Ивана Бельского и митрополита Иоасафа, несчастный друг и любимец государя боярин Федор Воронцов положил свою удалую голову вместе со своим врагом Кубенским. Иван-государь не проронил при казни ни слезинки…
Государь не имел законного права казнить бояр без должного подлинного расследования и суда боярской Думы – он грубейшим и непоправимым образом нарушил традицию, за что потом будет мучиться и каяться. Но думая о своей «природной» власти, он именно под Коломной, после позорного бегства окольными непроходимыми путями, вдруг принял сердцем одну странную идею – чтобы стать грозной, власть государева обязана быть воистину грозовой, с ветрами, молниями, громами… Тогда и милость никто не отличит от гнева, и гнев от милости – все спишут на грозу, подвигнувшего царя грозы, Ивана Грозного.
