Как и все, кто родился в Твери и у кого не было денег, чтобы уехать в Москву, а Москва выпила все окрестные города, весь центр России, он гулял по городу, дрался с пацанами из соседних районов, пил пивасик, зажимал в углу телок – иногда это кончалось беременностью и браком, иногда – ранней судимостью, но ему повезло. Пил он и водку, и дрянные суррогаты, потому что денег на нормальную водку не было даже у взрослых. Были в их компании и наркотики, но от серьезного его уберег Аллах, все, чем закончилось, – он несколько раз покурил травку через полуторалитровую бутылку с двумя прожженными дырками. Потом он пошел в армию, потому что деваться больше было некуда, потому что если ты не служил, то ты вроде как и не мужик, и вообще. В армии он впервые наелся досыта, познал, что такое дедовщина, но потом ему предложили подписать контракт, и он согласился – какой смысл служить бесплатно, если можно за деньги. Так он остался в армии еще на пять лет и много чему научился.
В том числе и исламу.
Часть их стояла близ Волгограда, и по ней целенаправленно работали. Сначала во время увольнительной он ввязался в драку с кавказцами, и какие-то парни ему помогли – незнакомые парни. Его это заинтересовало, и он спросил, кто они такие. Они ответили, что они салафиты, то есть идут по пути салафии, единобожия, пути праведных предков. Он не знал о том, что салафия – это более благозвучный синоним ваххабизма. Ему стало интересно – что это за салафия такая, ради которой люди готовы бить своих?
Они обменялись телефонами, встретились еще раз. Потом еще. Потом он попросил книги, но ему сказали, что книг у них нет. Зато ему сказали, что у них на окраине города есть квартира (худжра), где они молятся, и предложили прийти…
Надо сказать, что он был уже знаком с тем, что такое секты. Отца из-за пьянства отлучили от церкви, и он стал ходить в какую-то секту святых дней или как там еще она называлась. Пить, надо сказать, перестал, но денег в семье больше не стало. Потому что отец стал все свободные деньги отдавать в секту. Мать была не против – хоть пить перестал.
Он пришел в молельную комнату, которая располагалась на втором этаже пятиэтажной хрущобы. Пора-зился тому, что нет мебели – только коврики на полу, да в каждой комнате на стене указано меткой-киблой направление на Мекку. Для салафитов не нужна была мечеть, чтобы поклоняться Аллаху Всевышнему.
Когда он понял, куда попал, то тут же ушел оттуда. Быть ваххабитом для него казалось чем-то диким, ваххабиты – это те, кто убивает пацанов, сослуживцев, кто поднимает на воздух автобусы и подрывается на станциях метро, это психопаты.
Но командиру о том, что в городе есть ваххабитская ячейка, он не сообщил. Ему показалось это подлостью – предать тех, кто отбил его от хулиганов. Он и подумать не мог, что те кавказцы и салафиты, которые помогли ему, – одна шайка-лейка. Об этом он узнает уже на джихаде, когда в соседнем джамаате, ведущем ожесточенные бои за перевал в Атласных горах, окажется один из кавказцев, которые тогда пытались его избить. Но это будет уже много позже и не будет иметь совершенно никакого значения. Потому что Аллах един.
Он вернулся в армейскую жизнь и окунулся в привычную жизнь воинской части. Дедовщина – контрактники не относились к армейскому разделению на касты, но он все это видел, потому что все это видели. Начфин, которому офицеры отстегивают, чтобы попасть «под приказ» и получать повышенное денежное довольствие[87]. Все это он видел и раньше, но почему-то именно после общения с салафитами он воспринимал это особенно негативно, как будто каждый такой факт был плевком ему в лицо.
Стоит ли удивляться, что через месяц с небольшим он вернулся в салафитскую молельню, причем уже не посмотреть, что это такое, а с четкими целями и устремлениями.
Потом он принял радикальный ислам, а потом помог своим новым друзьям вынести значительное количество оружия со склада. После чего оставаться в Русне было нельзя, и он отправился сначала в лагерь в Пакистане, потом его перебросили в полулегальный учебный центр в Иордании, а потом он встал на джихад в Сирии.
