В октябре 2008 года на Нансеновской конференции в Петербурге случился спор: почти все ее участники согласно утверждали, что воздействие русской эмиграции первой волны на СССР, если и имело место, то только во времена НЭПа, а на стыке 20-х и 30-х годов опустился непроницаемый железный занавес и оставался непроницаемым вплоть до 60-х или даже 70-х – уже с их «перемотанными» радиоприемниками (юное поколение и не сообразит, что это такое), множительными устройствами «Эра», магнитофонами, проникновением тамиздата – всем тем, что делало возможным дистанционное воздействие диаспоры на страну исхода.
Начнем с тридцатых. К тому времени после Гражданской войны прошли всего лишь годы, большой исход из страны закончился только в 1922-м, малый продолжался тонкой струйкой, раны разрыва с близкими были свежи, а так как переписка с ними не возбранялась (кстати, официально переписка с заграницей не была запрещена никогда), в 30-е множество людей продолжали обмениваться письмами и даже получать посылки, как они привыкли это делать в 20-е. Конечно, к концу десятилетия благоразумие почти победило опасную привычку, но полностью изжита она не была. Филокартисты подтвердят, что довоенные открытки с видами Парижа, Праги, Шанхая, Белграда в их коллекциях сплошь и рядом представляют из себя послания от эмигрантов близким на родину. Вернувшийся в СССР в 1960 году В. Б. Сосинский-Семихат рассказывал, как вплоть до занятия немцами Парижа он переписывался из Франции с родителями, жившими в Таганроге, причем если мачеха хотела сообщить ему какую-то «опасную» новость, она писала вдвое мельче обычного.
Чем страшнее становилось построение социализма в отдельно взятой стране, тем более жгучий интерес вызывали счастливцы, сумевшие из нее ускользнуть. Был целый ряд каналов, по которым в СССР проникали щекочущие воображение куски информации. Советский агитпроп, особенно в тридцатые годы, почему-то считал необходимым неустанно обличать эмигрантов, а пишущая братия откликалась на запрос с громадным энтузиазмом – все интереснее, чем писать об ударниках пятилетки. Большими тиражами выходили книжонки на эту тему, например, Б. Полевой «По ту сторону китайской границы» (1930), Р. Кудрявцев «Белогвардейцы за границей» (1932), Е. Михайлов «Белогвардейцы – поджигатели войны» (1933). Не какие-то там слабаки, войну поджечь могут! В сборнике Михаила Кольцова «Поразительные встречи» (1936) обличению белой эмиграции было посвящено сразу несколько очерков («В норе у зверя», «Убийца президента» и др.). Карикатуры на эмигрантов постоянно появлялись в «Крокодиле».
Совсем не бездарные писатели, допущенные в зарубежные поездки, отрабатывали доверие предсказуемым образом. Хороший пример – Лев Никулин с его статьями 30-х годов: «Ордена обеспечены», «Белая смена», «Разговор с мертвецами», «“Независимые” мыслители», «Окаянные денечки», «Случай в Линдау» – их у него десятки. Это целый пласт фельетонистики, пока не изученный под данным углом зрения.
Для тех, кто умел читать, подобная писанина содержала массу информации, достаточно прочесть опус Ильфа и Петрова «Россия-Го» (1934). Продираясь сквозь несмешное ерничество, пытливый читатель узнавал, что в Париже выходят две соперничающие на идейной почве русские газеты – «Последние новости» и «Возрождение». Что Бунин получил Нобелевскую премию и ее денежный размер – 800 тысяч франков. Что эмигрантов раздирают партийные противоречия, они тоскуют по родине, устраивают лекции, собираются землячествами, вступают в тяжбы по поводу законности воинских званий, полученных в Гражданскую войну, – а значит, заняты не только выживанием. Приводился – разумеется, с хихиканьем – эмигрантский прогноз: большевики неизбежно свергнут себя сами, Совдепия через эволюцию придет к контрреволюции. Прогноз, как мы теперь знаем, оказавшийся полностью верным. Как и рассчитанный на взрыв веселого смеха вывод об эмигрантах:
