Конечно, ехать на такое расстояние, да не сделать то, за чем ехали: Что это за отношение: зафиксировали - человек погиб, ружье забрали, а половину костей оставили? А что я начальнику участка скажу? Зачем палатку и печку брали? Я все-таки бригадир, и меня от моих обязанностей пока никто не освобождал. А как мужикам в глаза глядеть? Я ведь не один ездил, нас здесь шестеро было. Все видели, сколько еще в земле осталось…
А районный прокурор все пишет какие-то бумаги. Вид у него уставший. Не таежный он человек: день-два покрутился на ветре да на морозе - и уже сдавать стал. А когда с вертолета со свертками выходил, геройски выглядел. Нет бы сесть в балок со своими следователями, так он по-молодецки, быстро в кабину ко мне забрался, и у нас такая беседа состоялась, что даже работающий двигатель нам не мешал. А теперь сник. Лежит, устал. Да и разговаривать со мной и Козловым как-то сухо и строго стал. А ведь еда у нас хорошая, и удобства кое-какие есть, хоть и таежные. Кровать у Михаила Михайловича с двумя матрацами, возле печки, - самое теплое место. И когда двухъярусные полати делали, то начальник участка сразу распорядился, чтобы эту кровать оставили для прокурора.
Не могу понять, почему так изменилось к нам отношение Бирюкова и его сотрудников. Конечно, мне как бригадиру надо объясниться с Михаилом Михайловичем. Может, действительно есть основания для такого резкого поворота во взаимоотношениях? Его работники молодые, ведут себя скромно. А что с нами не разговаривают, видимо, такая установка в органах прокуратуры: есть старший по званию и положению, вот он пусть за всех и решает. Как говорится, не лезь поперек батьки в пекло. Вот, например, Петр Петрович Гребешков. Мы больше с ним дело имеем. Иной раз ему что-то говоришь, а он грустно смотрит и молчит. Или отмахнется и заметит: «Потом разберемся». А то и вовсе отвернется, давая понять, что беседа неуместна и ему это не нравится.
Пока работники прокуратуры были при деле - фотографировали, копались в снегу, собирали останки обнаруженного человека - они как-то бодрее были. А сейчас, когда отсняты сотни метров пленки и бумаги все оформлены - работы нет, мужики какие-то смурные стали. А в балке долго без дела и разговоров не просидишь. Или в сон начнет клонить, или на воздух захочется выйти. Но и на морозе долго не продержишься. А тут и начальник рядом сидит. Ведь это тоже влияет на человека: как-то сковывает и делает его молчаливым. Хотя и Михаилу Михайловичу нелегко два дня мозолить глаза подчиненным. Порой сказал бы что-нибудь, да народу много. А общего разговора не получается - мы мешаем. Понять можно, обид нет.
Опять идет снег. И опять ветер гонит поземку то в одну, то в другую сторону и треплет верхушки деревьев, раскачивая их, как маятники. Мелкий колючий кустарник, как проволока, торчит из-под сугробов, и никакой ветер не может прижать его к земле…».
Бирюков встал и позвал Полякова, предлагая выйти для разговора. Он вперед, Валентин - за ним в дверь балка. Прокурор произнес:
- Вот тебе ключи. Заводи двигатель да кабину прогрей. Потом мы с тобой там с часок посидим. Надо кое-какие вопросы обсудить да бумаги составить.
«Минут через пятнадцать Михаил Михайлович ко мне в кабину забрался, - рассказывал много позднее будьдозерист своим товарищам. - А там еще холодно, и паяльная лампа на всю мощь работает.
- Ну ладно, хватит, - говорит прокурор, - вырубай лампу. А движок пусть работает, он нам не помешает. - Открыл папку, а там лист бумаги с записанными вопросами лежит.
- Ты только давай ответы поконкретней и ясней, - посоветовал он.
Как оказалось позже, нужно протокол писать, а мне в папке на каждом листе расписаться.
- Нет-нет, это не допрос, - успокоил прокурор. - Это просто наши с тобой рассуждения. Только они должны быть как следует оформлены, и я их с собой заберу. Во-первых, мне бы хотелось знать: когда вы ездили вместе с горным мастером, он, кроме как в первый раз, отдельно от вас, подходил к тем деревьям?
Я стал подробно рассказывать:
