Отчасти такую близость можно объяснить тем фактом, что интеллигенция восточноевропейских столиц общалась в необычайно тесном кругу, где все друг друга знали. Сочетание больших страстей и небольших ставок создавало вокруг политических конфликтов атмосферу нереальности. В Румынии такая ситуация оставалась актуальной в течение длительного времени. Уже в 1886 году Василе Александри описал румынский режим как «нелепую комедию, разыгранную глупыми актерами перед наивной публикой». Демократия существовала в теории, но не на практике. В провинциях жуликоватые чиновники передавали голоса местным хозяевам, в то время как богатые магнаты поступали так же с голосами своих многочисленных крепостных. Этот тип коррупции в значительной степени устранял остроту идеологического конфликта; пока все были в выигрыше, не казалось неуместным выпить кофе с оппонентом, даже если на следующий день вы могли сразиться с ним на дуэли. Политическая жизнь в межвоенной Венгрии и Польше также характеризовалась сочетанием официальной враждебности на фоне межличностной близости. В Польше, во времена правления национал-освободителя и военного диктатора Юзефа Пилсудского, коммунисты и анархисты сталкивались с постоянной угрозой цензуры и ареста. Те м не менее радикальные художники часто оставались близки с представителями режима.
Исследователей и революционеров бывает трудно отличить друг от друга. Александр Ват, один из ведущих польских писателей-футуристов, одевался в изысканные костюмы и всегда носил в петлице карманный платок или гвоздику. Своими расчесанными усами и глубоко посаженными глазами гробовщика он напоминал Чарли Чаплина, только чуть более приземленного. Тети моей матери, работавшие продавщицами в варшавском шляпном магазине сестер Вата, считали его довольно красивым. Ват, который позже променял авангардную литературу на радикальную политику, вспоминал, что писатели левого толка, приезжавшие в Варшаву с Запада, были шокированы, увидев, как он и его коллеги-марксисты пьют венский кофе с членами правящей правой военной хунты. Однако эти контакты могли быть чрезвычайно полезными. В 1932 году Ват и вся редакция его литературного журнала оказались в тюрьме, куда немедленно один из его друзей, полковник при правительстве, прислал им всем огромный ящик водки и икры из магазина деликатесов Хиршфельда.
В Будапеште подобная неформальность царила в течение большей части межвоенной эпохи. Столкновения между правыми и левыми, безусловно, носили реальный характер, но после ужасов Белы Куна и белого террора отношения вернулись к повседневному легкому общению. Здесь, как писал об этом городе историк Иштван Деак, «даже у самого отъявленного антисемита были свои друзья-евреи, а у самого отчаянного революционера, казалось, находились полезные связи». Будапештское общество было «пронизано определенной беззаботностью и чувством юмора», из-за чего великие идеологические столкновения той эпохи часто казались скорее «музыкальной комедией», чем вселенской борьбой между добром и злом.
Иногда схожесть политики с мюзик-холлом оказывалась пугающе буквальной. Одним из лидеров ополчения, поддержавших Миклоша Хорти во время его марша на Будапешт в 1919 году, был Антон Лир, братом которого был композитор Франц Легар, наиболее известный как автор оперетты «Веселая вдова».
Через два года после того, как его войска помогли привести Хорти к власти, Антон принял участие в фарсовой попытке государственного переворота, чтобы отдать технически все еще доступный и вакантный трон Венгрии императору Габсбургов Карлу, внучатому племяннику Франца Иосифа, который, как мы помним, не умел садиться на лошадь. После этого фиаско Антон был вынужден отправиться в изгнание в Берлин, где он отказался от жизни правого военачальника ради работы в издательстве легкой музыки. Однако при всей схожести карьеры Легара с сюжетом музыкальной комедии, напомним, что он также был лидером белого террора, и один из его коллег – лидеров ополчения коллекционировал отрезанные уши своих жертв-евреев в качестве талисманов на счастье.
Восточная Европа в межвоенный период представляла собой странное место, где было место и зверствам, и приятным удобствам городской жизни. Целому поколению писателей и интеллектуалов казалось, что цивилизация качается на грани краха, что само по себе было захватывающим. Одна крупная школа польской поэзии называла себя катастрофистами: ее члены писали стихи, предсказывающие конец всему.
На другом конце авангардного спектра футуристы заявляли, что мир рождается заново. Всё – вплоть до самого языка – казалось, созрело для переосмысления. По словам Вата, футуристы начали с создания «антипоэтики и антилитературы». Однако постепенно политика заменила авангардизм в качестве движущей силы, и они приступили к другому поиску: созданию произведения, которое соблазнило бы массы и привело их всех к обещанной утопии.
