Десять лет спустя этот оптимизм испарился. Ват чувствовал себя так, словно он и его коллеги – польские писатели – оказались зажатыми в тиски между «двумя чрезвычайно мощными, динамичными монстрами» – сталинским Советским Союзом и гитлеровской нацистской Германией. В условиях ботфортов и концентрационных лагерей языковые игры утратили свою привлекательность. Антифашизм представлялся многим писателям единственным моральным выбором. Международная коммунистическая организация Коминтерн должна была возглавить это движение, но, к сожалению, повела своих членов не по той стезе.
К концу 1930-х годов она полностью находилась под властью Сталина и СССР и оказалась гораздо более опасной для друзей коммунизма, чем для его предполагаемых врагов.
Десятилетия спустя Ват описал бы свое юношеское влечение к коммунизму как философскую болезнь, форму «демонизма» или «морального безумия». Как политическая приверженность она доминировала в его жизни более десяти лет, но он познал истинную цену приверженности Москве только после советского вторжения в Польшу в 1939 году. Арестованный в оккупированном Советским Союзом Львове, Ват провел более года в московской тюрьме на Лубянке, а затем едва не умер во время своей последующей ссылки в Казахстан.
Бруно Ясеньский, близкий друг Вата и коллега-футуролог, разделял его увлечение коммунизмом, но ему так и не представилось возможности раскаяться в своей преданности. Ясеньский родился Виктором Зисманом в 1901 году в российской части Польши. Его мать была аристократкой-католичкой, а отец – врачом-евреем, перешедшим в протестантизм. Когда началась Первая мировая война, семья эвакуировалась вглубь России. В Москве юный Ясеньский воочию увидел Русскую революцию. Он был восхищен, но скорее ее эстетикой, чем политикой. К тому времени, когда он восемнадцатилетним вернулся в Польшу, Ясеньский – ныне Бруно – уже стал полноправным апостолом освобожденного слова. Очарованный советским поэтом-футуристом Владимиром Маяковским и дадаистами, он тем не менее называл себя скорее денди, чем пролетарием. Одетый в цилиндр, монокль и широкий красный галстук, Ясеньский начал декламировать богохульные стихи в краковских подвалах. Позже он вспоминал эту эпоху в своей жизни как «странное и прекрасное время… когда каждая строфа была ударом, каждое стихотворение – парированием, когда поэзия взрывалась, как динамит, и каждое слово становилось капсюлем для начинающих».
Перевод Ленина на польский язык обратил Ясеньского от футуризма к марксизму. В 1925 году он уехал с женой из Польши в Париж. Находясь там, он наткнулся на роман под названием «Я сжигаю Москву» в витрине книжного магазина. Название привело Ясеньского в ярость, ведь его познаний во французском не хватило, чтобы понять, что это сленговое обозначение проезда на большой скорости по Москве, а не поджога ее. Хорошо, что не хватило. Книга, которую он написал в ответ, «Я сжигаю Париж», криминальный триллер о пролетарской коммуне в сердце Европы, стала лучшей работой в его карьере. В нем Париж опустошен чумой, а его жители распадаются на соперничающие лагеря пролетариев и роялистов, белых русских, большевиков, африканских докеров, китайских марксистов и даже малочисленных американцев. Все сражаются, чтобы защитить свою территорию и пополнить истощающиеся запасы. Со временем битва оказывается бесполезной. Чума убивает всех, за исключением обитателей центральной тюрьмы, которым удается выжить благодаря случайному карантину.
Оставшись одни в заброшенном и разрушенном городе, заключенные создают идеальную рабочую коммуну. Чтобы защитить себя, они передают радиосигнал, предупреждающий остальную Европу о продолжающемся заражении. Люди предоставлены сами себе, и утопия расцветает. На том месте, где когда-то была площадь Согласия, зреют злаки на полях, а в Люксембургских садах растет капуста. Тюильри превращается в единую огромную коммунальную детскую, в которой тысячи детей рабочих играют в одинаковых красных шапочках. Когда остальной мир узнает об уловке парижан, западные капиталисты объявляют войну коммуне, но добиваются только того, что восстают их же собственные рабочие. В последних предложениях книги массы, «содрогающиеся, как титанические корабли», поднимают знамя революционного Парижа.
